Алексей Алексеевич Доронин 
В двух шагах от вечности

На пороге вечности – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=58974726
«В двух шагах от вечности»: ИК «Крылов»; СПб.; 2020
ISBN 978-5-4226-0346-6
Аннотация

2059 год. Человечество избежало ядерной войны. В мире построен рай для избранных. Права остальных стали муляжом, а свобода и равенство – фикцией. Простолюдинам старательно промывают мозги. И реальность часто неотличима от морока, а игра – от реальности. Но есть те, кто не смирился. И мир прогресса и высоких технологий оказывается ввергнут в хаос гражданских войн.
Полноценная война разворачивается под боком у Соединённых Штатов, в Мексике, куда съезжаются люди со всех концов планеты – воевать за мираж нового мира. У каждого на то своя причина. Есть своя причина и у Максима Рихтера, русского немца, повстанца с позывным El Cazador. Только открывать эту причину кому попало он не собирается.
Выбора у повстанцев теперь нет, только идти до конца. Многие уверены, что это последний бой за справедливость и свободу. И если он будет проигран, в мире воцарится цифровой концлагерь.

Алексей Доронин
В двух шагах от вечности

© А. Доронин, 2019
© ИК «Крылов», 2019

Тем, кто в меня всегда верил.

Когда изобрели печать, стало легче управлять общественным мнением; радио и кино позволили шагнуть в этом направлении еще дальше. А с развитием телевизионной техники, когда стало возможно вести прием и передачу одним аппаратом, частной жизни пришел конец.
Джордж Оруэлл 

Пролог
Веселая ферма

Если что-то не обладает полноценным разумом, то оно – объект, а не субъект.
Источник неизвестен 

Когда-то давно, впервые попав в это место, где никогда не видели солнца, она много плакала. Конечно, украдкой, потому что иначе нельзя. Но плакала. А теперь те же самые вещи, которые причиняли боль, казались уколами тупой иглы в онемевшую руку. Вроде и тычут, а уже не больно. Она не могла вспомнить, сколько прошло времени. Дни сливались в бесконечную череду, наполненные однообразной работой с краткими промежутками сна. От подъема до отбоя.
Этим утром ее разбудили, как всегда, громким дребезжащим звоном. Как и всех остальных. Вот только спала она этой ночью не в общем бараке, а в отдельном «мешке», куда отправляли провинившихся. Точного времени она не знала, но чувствовала, что на сон им оставляли не больше пяти часов.
Едва открыв глаза – а медлить было нельзя – она увидела через плотную проволочную сетку на раме, заменявшей дверь, лицо мальчика лет двенадцати в такой же робе, как у нее, только черной, а не серой. На ногах у него были тяжелые тупоносые ботинки, а не тапочки на резиновой подошве, как у остальных.
– Не спи, а то устанешь! – усмехнулся он. – Это ты «Тридцать пять – ноль шесть – двадцать два?»
Спросил так, будто здесь в камере – крохотной каморке, куда едва помещался человек, – мог быть кто-то другой. Они спали в общих ангарах, где было не протолкнуться. Спали посменно на нарах в четыре яруса: одни вставали, другие тут же занимали их места. Тех, кто вел себя плохо или не выполнял норму, – отправляли в карцер. Но здесь был еще не карцер, а «комната для размышлений». Для тех, кто провинился слегка.
Девочка поднялась с земляного пола. Вместо матраса в каморке был старый коврик. В то, что где-то бывают кровати вместо ковриков, деревянных нар или грязных матрасов на голом полу, она не очень верила.
Она встала, вытянув руки по швам, и кивнула, но поклона не отвесила.
– Ты вчера плохо выполнила норму, – строго сказал визитер, поджав губы. – Допустила много брака. Меня приставили к тебе, чтобы этого не повторилось. У тебя десять секунд! Пошли! Они ждать не будут. Немедленно!
Он разговаривал, как маленький взрослый, растягивая слова, но она чувствовала в нем, помимо упоения властью, неглубоко запрятанный страх эту крупицу власти потерять. И снова стать таким, как все. Он был такой же пленник, хотя имел, как все надсмотрщики, новые ботинки. И хорошо понимал, что за эту привилегию надо держаться.
В нем было больше жизни, чем в остальных, похожих на безвольных кукол. Он, по крайней мере, к чему-то стремился. Хотя эта «мечта» и была довольно приземленной.
Ботинки Ляо получил не за хороший труд – за него нельзя было получить ничего, кроме дневной нормы безвкусной еды, – а за умение заставлять трудиться других. Для этого и давались ботинки. Ими можно было учить уму-разуму тех, кто носил тапочки. Хотя чаще для этого применялись обычные гибкие пруты и палки.
Мальчик подошел к ней поближе и, приподняв рубашку, показал шов на боку.
– Они забрали. Сказали, что им нужнее. А я смогу жить и работать без этого. И ты сможешь. То, что у тебя внутри, – стоит дороже, чем ты живая. Но у тебя не забирают, потому что твои органы больные. А может, пока не подошел черед для твоей группы крови. Но ты никуда не денешься.
Он думал, что напугал ее и произвел впечатление, отомстил за испытанный страх. и что теперь она будет работать лучше. Девочка сделала вид, что ей страшно, хотя давно достигла точки, за которой бояться уже нечего. Она пообещала больше его не подводить, трудиться и трудиться, и тогда он самодовольно усмехнулся и ушел.
Начинался новый рабочий день.

* * *

Она помнила его другим. Когда он только появился здесь, у него было чумазое испуганное лицо, похожее на мордочку затравленного зверька.
«Как тебя зовут?» – спросил он. Они тогда стояли рядом, ожидая, что на табло загорятся их номера и указание направления, куда им бежать. В рабочее время они должны были передвигаться по фабрике именно бегом. Кроме тех мест, где приходилось идти густой толпой по узкому проходу, и бег привел бы только к суете и хаосу.
«Сяомин», – ответила она украдкой. Хотя кроме бесконечной шеренги детей-рабов никого рядом не было, а им вряд ли было дело до них – все смотрели на табло в ожидании своего номера. Потому что за задержку наказывали.
«Это означает „рассвет“? Хорошее имя».
Она не ответила.
«А мой отец был преступником, – продолжал словоохотливый новенький. – Взяточником. Он купил себе пулю».
«Зачем она ему? Пуля? Повесить на шею на цепочке?».
«Затем, что так положено. Человек должен заплатить за свою пулю. Мы тут все дети плохих людей. Сектантов, воров, шлюх, шпионов. Кор… коррупционеров. Ты помнишь своих родителей?».
«Нет», – все эти слова ей ничего не говорили. Она не знала, что они означают. Включая слово «родители».
«Ясно. Я тебе завидую… А вот я помню. Помню, как там, снаружи…»
«Ты забудешь».
«Надеюсь. Они нас выпустят?»
«И да, и нет, – она печально улыбнулась ему. – Мы уйдем из этого места. Но не целиком. Когда кто-то не может больше работать… у него забирают все полезное. А остальное добавляют в подкормку. Ты знаешь, что такое подкормка?»
Он помотал головой.
«Не говори больше, мне страшно», – взмолился он и задрожал как лист на ветру.
– А я все равно расскажу. Потому что ты должен знать, что бывает с теми, кто плохо работает… – она не хотела его пугать, а хотела помочь выжить, видя, как он беспомощен. – Шар летит! Позже.
«Фонарики» облетали территорию фабрики каждые несколько минут. Стоять без дела, тем более разговаривать в их присутствии было не просто нежелательно, а смертельно опасно.
Тогда она не успела рассказать… Но вскоре мальчик и сам узнал здешние правила. Он оказался совсем не таким уж беспомощным. Слабым, трусливым как крыса, но изворотливым как змея. И он получил ботинки за то, что поймал девочку лет восьми, которая пыталась перелезть через внутренний забор. Стащил ее за ноги и тут же закричал: «Сюда!». И один из шаров, появившихся из-за угла, тут же полетел в их сторону с тихим гудением…
Дура. За этим забором еще один, вдвое выше, с пиками из гвоздей и колючей проволокой поверху. Конечно, тот, кто умеет карабкаться как обезьяна, обмотав руки тряпками, мог бы попытать счастья… как сделал это тот сын рыбака примерно год или два назад. Он тогда так и повис на проволоке. Спустил его вниз уже шар, описав вокруг дугу и взмахнув чем-то в воздухе. Оказывается, у них были выдвигающиеся лезвия. Тело унесли двое мальчишек, шар летел следом. Никакие другие надсмотрщики, кроме шаров, без веских причин тут не появлялись.
Ляо узнал все сам, и это очень на него повлияло. Заставило барахтаться и отталкивать других локтями, чтобы подольше прожить самому.
Подкормкой питалось мясо. И в нее шла любая органика, которая могла быть переработана. Все знали, что некоторых уводят, и они никогда не возвращаются. Но вместо них всегда приводят новых. А стариков – да и просто взрослых- тут никогда не было.
«Но бывает и хуже, – говорила Сяомин одна из старших девочек, хотя старше четырнадцати тут никого не было. – Знаешь, что делают с детьми, которых забирают отсюда целыми? Лучше уж кусками».
Но она могла и врать. Все, что находилось за пределами этих стен, было окутано пеленой мифов. Свободу Сяомин слабо представляла и совсем не помнила. Казалось, вокруг всегда была только эта фабрика-ферма. Тут были огромные баки с лягушками, куда попадали уже взрослые особи. Квакушки… Девочка слышала, что так их зовут. Их там была тьма-тьмущая. И эти квакушки казались похожими на нее и других детей. Животные пытались сучить лапками и выбраться из бака, но их было так много, что они друг другу мешали. И даже забираясь другим на головы, они никогда не могли дотянуться до края, а тем более перелезть через него. Прыгать они тоже не умели, потому что были слишком жирные, со слабыми ногами.
Зал со сверчками был страшнее. Они стрекотали, прыгали, сталкивались. Иногда с хрустом пожирали умерших или слишком слабых. Они были раза в четыре крупнее обычных сверчков, их ноги по толщине почти не уступали клешням крабов (которых, кстати, тут тоже разводили). Большими гуртами, прямо живьем, всю эту биомассу отправляли на переработку в гигантские измельчители. Из лягушек готовили консервированные деликатесы, а насекомые шли для более простой и грубой дешевой пищи.

* * *

Бруски, похожие на больших гусениц, живые, дышащие, цветом от розового до темно-красного, ехали по конвейеру. В начале своего жизненного цикла они поднимались из чанов, где вырастали на подкормке, как огромные стебли спаржи. Стоило им дорасти до нужной высоты, как безжалостный нож срезал их, а механический захват аккуратно брал куски и клал на ленту-транспортер.
Вроде бы раньше аппарат сортировал куски сам, но потом сенсоры испортились – говорили, что от влажности, – и вдоль движущегося полотна поставили людей. Люди тоже справлялись, хотя и хуже.
Самые хорошие кусочки упаковывались целиком, живыми. Те, у которых были небольшие дефекты, становились вырезкой, когда нож отсекал от них лишнее, подпорченное. Блеклые, обветренные, старые или покусанные крысами, осклизлые куски «спаржи» отправлялись вместе с обрезками в шнек мясорубки и превращались в «мясной» фарш.
У конечного продукта будут разные называния – «мясо, идентичное натуральному», «гуманное мясо», «человечное мясо» и даже «живое мясо». Хотя, конечно, фабрику оно покидало уже неживым. Некоторые виды убивались током. Другие погибали в ходе шоковой заморозки. Что касается называний, – некоторые из детей умели читать и видели, как аппарат клеит ярлыки… или, скорее, наносит маркировку лазером поверх упаковки. Видели, как наполненный вагончик перевозит готовую продукцию по магнитным рельсам в другую часть фабрики. Самые старшие, успевшие пожить на воле, говорили, что это мясо ничем не хуже обычного. И, наверное, так оно и было. Остальным не с чем было сравнивать.
Еще в одном дальнем цеху были «счастливые животные». Они пугали Сяомин сильнее всего. Даже сильнее, чем шары. Они выглядели как обычные куры, индюки и свиньи, которых она тоже каким-то чудом помнила. Но двигались они как роботы, их застывшие глаза ничего не выражали. И ни одного звука не доносилось оттуда. «Зато им не больно», – говорил Ляо. «Чепуха. Даже насекомым и растениям больно», – возразила она тогда.
«А этим нет».
«Может, они просто не могут об этом сказать?».
К счастью, ее никогда не ставили ухаживать за «счастливыми» животными.
С «гуманным мясом» было гораздо спокойнее. Подумаешь, спаржа. А эти звери… ей все время казалось, что стоит только отвернуться, и безразличная пустота сменится в их глазах демонической яростью.
Живое мясо дольше сохранялось. И было дешевле. Это касалось всех его видов.
Их рабочим местом были огромные ангары, под потолком которых гуляло эхо. Ангары, продуваемые ветром зимой и накаляемые солнцем до страшной духоты летом.
«Когда-то тут держали самолеты… теперь держат нас», – объяснил Ляо. Это был последний раз, когда они общались. Он уже получил ботинки и заметил, как изменилось ее отношение к нему. Увидел в ее глазах нескрываемое презрение.
Только по смене сезонов можно было понять, сколько времени прошло. Хотя иногда она путалась и сомневалась. Уж очень все эти годы были похожи один на другой.
В углу стоял бак с липкими медицинскими перчатками. Некоторых сортов мяса запрещалось касаться руками. Изредка в этот бак залезали крысы. Пытались они добраться и до «мяса» – в штабелях и на конвейере, и до плантаций сырой спаржи. За убитую крысу полагалась премия – миска мясного супа. Сами крысы шли на переработку.
Другой бесконечный транспортер нес уже покрытые упаковочной пленкой брикеты.
«Но здесь делают не только такое мясо», – подумала она.
У нее был один секрет. Иногда их блок посылали на работу в ту часть фабрики, где стояли лягушачьи садки. Там было одно узкое место у самой внешней стены. Проход был всего пару метров шириной. И бесконечная череда маленьких работников застревала, замедляла шаг. Неведомые Хозяева, так любившие делать их работу еще более эффективной, не могли расширить этот проход, потому что нельзя было перенести внешнюю стену, которая находилась справа. А слева стена была образована бетонным основанием гигантского икорного бассейна, где вылуплялись и созревали новые лягушки. Даже отсюда было слышно бульканье. Это плавали в воде, похожей на густой суп, миллионы недозревших лягушат или роились мириады головастиков.
Но даже взрослые особи не квакали. Кто-то говорил, что лягушки должны квакать. Но эти только разевали рты и пучили глазищи.
«У квакушек отключили кваканье, – вспомнила она. – Но добавили устойчивость к холоду. Даже когда вода превращается в лед, они могут жить».
И в этом узком проходе было место, о котором знала только она. А может, знали многие, но только она решалась воспользоваться. Там вместо нового стекла – полимерного – стояло старое. Стеклянное. Оно было закрашено изнутри так, чтобы пропускать немного света, но не позволять видеть изнутри то, что снаружи. С одного края облупилась краска. И это место оказалось достаточно низко, чтобы с ее высоким ростом можно было дотянуться до него, встав на цыпочки. Надо было лишь придвинуться к краю.
И вот, пока они проходили мимо, медленно, как улитки (а улиток тут тоже выращивали), у нее появлялось несколько секунд, чтобы глянуть в этот крохотный просвет. Оно того стоило.
Раньше, много дней назад, там был квартал смешных старых домиков, которые вызывали в ее памяти какие-то ассоциации. Отголоски. Но старые дома постоянно сносили, и в последний раз там уже было поле обломков, с несколькими уцелевшими домиками, сиротливо торчащими среди руин. Вокруг них работали большие машины с ковшами и другие – с железными щитами, похожими на гигантские плуги… Она не помнила, как их называют, но на ее глазах они рушили здания. Людей не было. Машины работали сами.
Старые девятиэтажные дома из кирпича. Их тоже снесут, подумала она тогда, и вот теперь видела, что некоторых домов недостает. Их не рушили машины, их взрывали. Один раз она увидела, как дом сложился, как будто был сделан из кубиков.
Дальше, поднимаясь иногда выше крыш, тянулась паутина эстакад, которые свивались восьмерками, пересекались и расходились в стороны, как щупальца осьминога.
Еще дальше, на той стороне шоссе, стояли двадцатиэтажные дома (она как-то в два приема пересчитала этажи в одном из них), похожие друг на друга, – типовые, новенькие, которые казались блестящими, даже когда солнце пряталось за тучи. А за ними виднелась еще одна эстакада, выше первой. И совсем высокие здания. Небоскребы. Здесь уже этажей было не сосчитать. Сплошные стены синего и зеленого стекла. Иногда они переливались рекламой, на них были лица и буквы. Но букв она не знала. Ни тех, которые состоят из линий, ни тех, которые похожи на жуков. Поэтому могла смотреть только на лица – гигантские, в сто этажей.
Но и это был не предел. В ясные дни было видно город за рекой. И там стоял второй ряд небоскребов. Еще выше. До самых облаков. «Из них почти половина нарисованные. Как картинки в книжке», – говорил умный Ляо. Да пошел он! Откуда ему знать? Он мог врать ей нарочно. А может, они были нарисованные все. Она никак не проверит.
Но если некоторые были настоящими… Страшно представить, что люди могли забираться на такую высоту. Как можно смотреть оттуда на землю? Это же голова закружится и жутко станет. А упасть оттуда – останется только мокрое пятно.
«Жутко, – усмехнулась она. – А разве может быть более жуткое место, чем то, где мы есть?».
В верхней части картины почти всегда медленно проплывали дирижабли, играя в догонялки с облаками. Тут рядом был аэропорт. Один раз она даже увидела самолет в небе, набирающий высоту, настолько стремительный, что казался росчерком падающей звезды, но направленным вверх и по небесной синеве. Как мошкара, летали мелкие самолетики и вертолетики, некоторые не больше вагонетки, которая перевозила брикеты по фабрике.
По ближайшей эстакаде тянулись, как муравьи, машины. Можно было разглядеть, что они разных цветов, как та штука для какого-то праздника… как там ее. А иногда, если повезет, можно было увидеть, как по одной из эстакад проносятся с бешеной скоростью, размываясь перед глазами, похожие на пули поезда.
«Это старые. Новые ездят по трубам и гораздо быстрее, – говорил Ляо. – Почти как самолеты».
Гигантский муравейник… она один раз видела, как муравьи построили свой прямо под полом цеха.
Его пришлось уничтожить.
Сколько там людей? Тысячи? Сто тысяч? Тысячи тысяч? Сотни тысяч тысяч? Она не знала. Но ей хотелось туда попасть. Казалось бы, протяни руку и достанешь. Но это так же просто, как пролезть через это пятнышко, куда с трудом помещался один ее глаз, прижатый к холодному мутному стеклу.
Наконец затор впереди, давший ей несколько лишних секунд для наблюдения, рассосался, и впередистоящие продвинулись на шаг. Сзади начали напирать. Больше задерживаться было нельзя.
– Я все равно уйду, – сказала она шепотом.
«Они все равно ответят», – почудилось другим в ее словах.
Ближайший мальчик отскочил от нее как ошпаренный. Другие тоже попятились. В толпе образовалась полость, которая становилась все шире.
– Теперь тебя накажут! – летело от одного к другому. – Идиотка! Из-за тебя всех накажут!
Над ее головой с низким гудением пролетел шар. Она зажала уши.
А дети уже расступались в стороны, прижимаясь к стенам. По проходу шли, широко шагая, двое взрослых, возвышаясь над толпой рабов не только потому, что были взрослыми. Они казались настоящими гигантами. Резиновые сапоги, резиновые фартуки, лица закрыты масками. Только под толстым стеклом глаза светятся в темноте.
Эти надсмотрщики были первыми людьми, которых она увидела за все время, проведенное на фабрике. Дети, лишенные прав, – людьми не считались.
– Номер тридцать пять-ноль шесть-двадцать два! – выкрикнул один из них. – Ты пойдешь с нами.
– Меня зовут Сяомин, – она посмотрела на них так, что на долю секунды они застыли, скорее от неожиданности.
А секунду спустя выкрутили ей руки до хруста и повели по проходу мимо других, которые уже не отводили взгляды, а отворачивались. А еще через секунду вернулись к своим делам, и человеческая гусеница поползла дальше, как ни в чем не бывало. До отбоя было еще очень далеко.
Но ни дети, ни надсмотрщики не знали, что у той, кого увели прочь, был еще один секрет. Две тягучие капельки, которые она нашла в мусоре на полу во время одной из смен рядом с лягушачьей фермой. Несколько недель назад.
Тогда она в первый момент подумала, что это бесполезные кусочки пластмассы или полимерного геля, который служил и клеем, и оберточным материалом для продукции. Но стоило девочке поднести эти «капли» к глазам, чтобы рассмотреть получше, как те начали менять форму, растягиваться, будто сами тянулись к ее лицу. И когда они оказались совсем близко, то сами нашли ее глаза, подстроились под их форму… и приклеились к ним! Без боли, без жжения и ощущения инородного тела. И Сяомин тогда почувствовала, как в мозг поступает информация по узкому каналу, по крупицам, непонятная ей, непостижимая. От которой не было пользы в этой темнице. А еще она поняла, что может отправлять куда-то свою… То, что видит, слышит и чувствует. Но куда? Она не знала.
Кто-то потерял эти штуки. Кто-то из чужих, взрослых. Ей они явно не предназначались. Так же легко, как надела, она их тогда сняла. Но с тех пор это и было ее главным секретом, а вовсе не незакрашенное пятно в окошке. С тех пор она надевала их несколько раз, когда хотела увидеть что-то новое. Но ничего не увидела. И забросила эти попытки.
Она прятала их в разных местах. А потом захотела не просто спрятать в надежном месте, где их никто никогда не найдет – не было такого места! – а уничтожить, измельчить и растворить, бросив в чан с кислой средой или шнек мясорубки. Но не успела. А теперь было поздно. Ведь как раз сейчас они были на ней. Как она обещала себе – в последний раз.
И сейчас, когда ее тащили к неизвестности, эти две капельки, которые могли превратиться в покрывающие глаза тонкие пленки, девочке никак не помогли помочь.

Часть 1
Красный сентябрь

«Восстание – это одновременно и самое неотъемлемое право, и самая святая обязанность», – говорил масон и глобалист маркиз (!) де Лафайет. А теперь давайте посмотрим, как протекают эти восстания, выгодные мировой закулисе, и к чему они приводят. Итак…
…Гарнизон Бастилии состоял из 82 солдат-инвалидов и 32 швейцарцев при тринадцати пушках. В крепости находилось всего семь узников – четверо фальшивомонетчиков (сегодня они добывали бы криптовалюты), двое психически больных и один убийца. По другим данным – педофил, что даже ближе либеральному мировоззрению.
Этих узников совести, светочей демократии восставший «народ» (а на самом деле – оплаченные масонами бандиты) и выпустил из мрачного узилища. А Франция на долгие годы погрузилась в пучину кровавого террора, когда головы аристократок озверевший плебс носил по улицам на пиках…
«…Ибо революции всегда несут народам лишь кровь и горе, потому что прельщают слабых духом ложной идеей земной справедливости…»
Из брошюры «Демократия в аду, а на небе царство!», Общество ортодоксальных монархистов, Белгород, Российское Государство, 2035 г. 

Максим Рихтер, повстанец. Позывной – El Cazador
Мексика, штат Кинтана-Роо, г. Канкун

Президент Мануэль Родригес – с черной аккуратно уложенной шевелюрой, с открытой улыбкой, в безукоризненно белой рубашке – казалось, смотрел на них с укоризной.
Еще бы. Прямо во лбу у Мануэля Гонсало Родригеса де ла Риверы зияла дыра с почерневшими краями. Явно след от зажигательной пули. А еще у него были подрисована гитлеровская челка и усики. А вдоль самого баннера, изображавшего бывшего правителя Мексиканской Республики, медиамагната и филантропа, кто-то написал размашисто слово «Cabron» светящейся краской из баллончика.
Хотя каждый смуглый мальчишка, который продает лимонад и сувениры на пляже туристам-гринго, соревнуясь с дронами-ползунами, мог рассказать, что реальным правителем являлся Директорат корпорации «Pyramid Products, inc.». За которым, мол, видны ослиные уши его главных акционеров. Это был секрет Полишинеля, хоть они и не знали этого выражения.
«Мировой Совет у них просто на побегушках», – сказали бы сорванцы, поклявшись именем Madre el Dios. Иногда казалось, что они знали то, чего не ведали даже ученые-политологи из Принстона и Сорбонны и аналитики корпораций и фондов.
Хотя эти воришки и мелкие жулики – метисы, мулаты всех оттенков и бронзовокожие потомки испанцев – были почти такими же ловкими врунами, как обладатели степеней и авторы цитируемых монографий. Они умели так же пудрить мозги, а вместо грантов довольствовались наличными глобо или песо, украшениями и гаджетами, которые могли вытащить из кармана на ходу, а могли снять, даже не потревожив сна, с разморенного после выпивки на пляже немца или шведа.
Все ценное они предлагали вернуть за выкуп, но дураком был бы турист, если бы пошел за своей вещью в трущобный райончик «barrio» один, да еще в темное время суток. Там он расстался бы не только со всеми ценностями, но и со свободой. И сам стал бы субъектом выкупа, но уже шестизначного. Если не хотел расстаться с жизнью. Ведь у этих сорванцов были старшие братья. Которые могли не только сдернуть на лету – на мотоцикле или летающей доске – чью-то сумку. Они были способны на большее – обобрать жертву, подкараулив ее в переулке, под дулом самодельного пластикового пистолета или разогнанного импульсника, который валил наповал звуком, но оружием не считался. Или выковырять ножом и отверткой чип прямо из-под кожи, у живого или мертвого. Но особенно они любили поймать «кабанчика», то есть взять в заложники и спрятать человека в гетто так, что ни полиция, ни частное агентство не найдет. А уж там можно было придумать различные пытки, которые ускоряли сбор выкупа. Женщинам попадать в такую ситуацию было и вовсе нежелательно. С раскрываемостью преступлений последние десять лет был просто швах. Записи с камер куда-то пропадали, все свидетели становились немыми и беспамятными, а более ленивыми полицейские были только в Африке.
Особенное раздолье для los bandidos наступило в недели безвластия в сентябре – начале октября, когда la Polizia уже исчезла, а la Militia – Муниципальная Народная милиция – еще не была сформирована. И еще не вступило в силу упрощенное правосудие. Туристы тогда еще были – и ошалевшими глазами смотрели на кумачовые флаги и объемные голограффити с портретами Панчо Вильи, Бенито Хуареса, других мексиканских революционеров, а заодно Ленина, Троцкого, Мао, Эрнесто Че Гевары и Симона Боливара.
В сети и Д-реальности, пока те еще работали, тогда тоже творился настоящий карнавал.
«¡Viva México! Viva la revolución! Libertad! Igualdad! Hermandad!» – висели в воздухе, кружились и неслись со всех сторон лозунги.
Повстанцы, среди которых было немало женщин, – в камуфляже, уже без черных масок, – пели песни, обнявшись, и пили все, что горит. Делали селфи, увешанные оружием и гранатами, обмотанные допотопными патронташами и пулеметными лентами. Оружие было разное – от самодельных пистолетов из металлолома до тяжелых снайперских винтовок.
Максим хорошо понимал их радость. Больше не надо было прятаться по джунглям и горам, скрываться в гетто, цепенея при свете фар и прожекторов, или свисте пролетающего за окном дрона. И каждый день хоронить товарищей, до которых добрались paramilitares и их кибернетические помощники.
Он не застал начальный этап войны. Прибыл, когда каша уже заварилась и чаша весов начала склоняться на сторону революции.
А сегодня в глазах рябило от красных нарукавных повязок, красных косынок и бандан. Алые знамена вились как паруса над подразделениями, которые в открытых грузовиках проезжали по улицам. Пешие бойцы палили в воздух, маршировали или просто валили толпой. Они еще не осознали своего превращения во власть.
И всем им было не до turistas. Впрочем, туристы и сами спешили убраться из ставшей опасной страны.
Максим слышал репортажи BBC и «Reuters» про массовое мародерство, разгромленные банки и ювелирные магазины, но считал это клеветой. Он знал одного парня в отряде, который полушутя сказал про свое отношение к женщинам из враждебных классов: «Разве ты у торта спрашиваешь согласия, прежде чем его съесть?».
Но на практике за такие художества карали. Несколько человек были расстреляны, невзирая на предыдущие заслуги, и он сам видел их трупы с табличками «Infamia» – «позор», приколоченными гвоздями. Конечно, к герилье, как к любому народному движению, присоединялись отщепенцы и накипь со дна котла. Но кто эту накипь породил, если не старый режим?
Их держали в узде специальные товарищи. Максим знал нескольких таких железных людей, а с одной из них даже состоял в довольно близких отношениях. Но сам он никогда не смог бы стать комиссаром. Ему и во врагов-то – настоящих, смертельных и вооруженных – в первый раз выстрелить было непросто. Хотя этот первый раз у него случился в другой стране и на другой войне. Но на этой он впервые убивал не по приказу, а по зову совести.
Это случилось не так давно.

* * *

– Твое последнее слово, амиго, – произнес высокий «матадор» в черной форме.
Маска с черепом закрывала лицо, делая говорящего похожим на ожившего мертвеца. Рот живого скелета искривился в подобии улыбки. Видны были только глаза, горящие в узкой прорези балаклавы, как черные уголья. Блестящие глаза наркомана.
Максим слышал, что в секторе «Южная и Центральная Америка», к которому относилась и Мексика, были недавно легализованы почти все виды наркотиков. Ведущие мировые социологи говорили, что это поможет выбить почву из-под ног наркомафии. Но она вместо этого только окрепла, получила официальный статус. Неолибералы, конечно, одобрительно кивали и комментировали происходящее в духе Марии-Антуанетты: мол, даже хорошо, что идет естественный отбор и общество избавляется от неполноценных людей. Так они говорили до тех пор, пока их не ставил на нож какой-нибудь обдолбанный мучачо из гетто. Впрочем, до элиты в ее замках и лимузинах обычный грабитель бы не добрался. А до простых прихлебателей элите дела не было.
Но этот тип вряд ли сидел на героине или коксе. Скорее, принял какой-то стимулятор. Уж очень быстрые и точные движения у него были, когда он надевал на них наручники.
Педро Рамирес. 30 лет, частный предприниматель. Ремонт кондиционеров и холодильного оборудования. Член общественного объединения «Антикоммунистический альянс» – прочитал Макс его айдент.
«Буду обращаться к нему, если понадобится починить холодильник», – с мрачным юмором подумал Рихтер.
Второй каратель был в прошлом булочником. А третий – просто безработным футбольным фанатом, который за сорок лет жизни успел три раза развестись, а еще имел неоплаченные счета за воду и постоянно посещал дантиста.
Страшное ощущение нереальности от этих банальных фактов стало только сильнее. Макс все еще не мог поверить, что происходящее с ним – правда. И эти люди его по-настоящему убьют, а потом снимут форму, переоденутся в джинсы и футболки и пойдут оплачивать просроченные счета, лечить себе зубы… Никакие не чудовища, просто обыватели. Хотя… в каком-то смысле любые обыватели – вполне себе монстры.
Макабрический карнавал войны уже захватил страну, но айденты и маркеры Д-реальности еще работали, хотя и с перебоями. Правда, все больше людей, видя, какой бардак творится вокруг, блокировали их или отключали, чтобы нельзя было ничего узнать ни о них самих, ни об их имуществе. Сеть Вещей тоже агонизировала: холодильники не могли больше заказывать продукты в магазине, а «умные дома» превратились в обычные жилища двадцатого века. Расходясь по разным сторонам гражданского конфликта – а этих сторон было куда больше, чем две, – люди сжигали мосты, и первым рушился привычный комфортный уклад техносферы.
Профиль заблокирован и у этого типа в черном. Но у Макса был не простой сенсор, а с подключенными полицейскими базами данных. Он мог видеть даже давно удаленные сведения. Подарок от техслужбы. Который, правда, не помог им избежать засады.
– Vete a la verga, maricon! – партизан плюнул кровавой слюной на черную землю, промахнувшись по своему мучителю в маске черепа. – Вот мое последнее слово.
Столько злости во взгляде Макс еще не видел. Транслятор – надо же, он еще работал, хотя столько раз били в ухо! – транслятор отказался переводить «нецензурную брань на испанском языке». Правда, Максим уже успел научиться местному мату, который тут ценили не меньше, чем на первой родине его Grossmutter.
Каратель изменился в лице и застыл. Подельники захохотали. А секунду спустя он нажал на кнопку, которую у рейлганов делают похожей на традиционный спусковой крючок. Раздался хлопок, будто откупорили бутылку шампанского. Глаза пленного закатились, во лбу образовалась дыра размером с монету. Красные брызги попали на проржавевшее эмалированное ведро, забытое давно съехавшими хозяевами гасиенды.
Потом он упал лицом вниз в бурьян, и вокруг его головы в траве стала растекаться кровавая студенистая лужа. Хохот и приветственные крики. Солдаты хвалили товарища за удачный выстрел. Как будто можно было промахнуться в упор.
Остальные пленные, стоящие на коленях в ряд, дернулись при звуке выстрела, но тех, кто был без магнитных наручников, удержали на месте упертые в спину стволы оружия. Кто-то попытался встать, но его сбили с ног ударом приклада.
Позади, за невысоким покосившимся заборчиком, вдоль которого рос густой колючий кустарник, тянулись улочки вечернего Канкуна. Это был глухой одноэтажный бедняцкий район, почти без прохожих. Но, видимо, карателей не очень волновало, что пуля рейлгана может задеть кого-нибудь на излете. Они уже показали, что не остановятся перед случайными жертвами.
Убитый парень вряд ли являлся бывалым лесным герильяс. Судя по одежде – рэперским штанам и толстовке-«худи», расписанной угрожающими символами, похожими на мафиозные, он был «cholo» – мелким дворовым хулиганом, взявшим оружие пару дней назад, чтобы присоединиться к восстанию. И вот так бесславно закончилась его война.
– No-no! – замахал руками второй каратель, тоже с черепом вместо лица, тощий, костлявый, в высоких ботинках на шнуровке. – Я могу круче. Смотрите, парни.
У этого был тупоносый карабин, с виду похожий на импульсник – нелетальное полицейское оружие. Но Макс уже видел такую модификацию – «Отбойник», или «Jackhammer». Не кустарная, а фабричная модификация. В ней фокусированный пучок ультразвука усилен в десятки раз, и дает эффект выстрела из дробовика, но нет ни частиц, ни рикошетов. А на расстоянии в десять метров этот sonic boom полностью рассеивается. Незаменимо для полицейских операций.
И вот худощавый «матадор» из Гвадалахары по имени Альваро, подошел ко второму пленному – смуглому парню лет двадцати в футболке, кроссовках и спортивных штанах, с синевой щетины на лице. Когда этого «спортсмена» задержали, на нем была бейсболка, повернутая козырьком назад, но она слетела, когда его лицо сапогами превращали в месиво. Он явно тоже был не из интеллектуалов, со взглядом злого волчонка. Когда его взяли, при себе у него был выкидной нож и самодельный пугач с резиновыми пулями, над которыми «матадоры» долго смеялись. Тут на улицах нормальными считались только свинцовые. Но от задержания это его не спасло.
– Твое последнее слово, чико, – широко улыбнулся каратель. Зубы у него были ухоженные, отбеленные. Явно не нищий, хотя тут и не было прямой связи с уровнем дохода. Многие обитатели дна тоже пытаются пустить пыль в глаза.
Молодой повстанец – который мог присоединиться к революции всего пару часов назад, – успел раскрыть рот. Попытался придать лицу простого дворового пацана выражение то ли гордости, то ли гнева. Явно собирался сказать что-то резкое, но ему не дали. Выстрел прозвучал раньше, чем он успел произнести хоть звук. И верх его черепной коробки подлетел, как крышка перегретой кастрюли, высвобождая содержимое. А каратели вновь разразились глумливым хохотом: «Скучно с тобой, амиго. Совсем безмозглый».
Третий пленный не смог сохранить такое же достоинство. Штаны у него были мокрыми – когда пленных волочили сюда, многих не раз роняли в жидкую грязь. Но этого не роняли – он действительно обмочился от страха.
– Отведите меня к сеньору капитану! – заблеял худой метис в дутой куртке, светлых блестящих брюках и туфлях с острыми носками, похожий на мелкого воришку. Его глаза бешено вращались в глазницах. – Я… только не… а-а-а!
Железная рука-манипулятор «Handy-М», надетая на одного из палачей как третья хватательная конечность – взяла его за голову, словно поместив ее в тиски, так что металлические пальцы-клешни оказалась на висках. Чуть слышно заработали моторы. И миг спустя голова парня, который мог не иметь к повстанцам никакого отношения, сложилась как выдолбленная тыква, если наступить на нее сапогом. Глаза вылезли из орбит, кровь брызнула во все стороны. Часть попала на двоих палачей. Но никто из них и бровью не повел.
«Это все не настоящее, – метнулась в голове Максима спасительная мысль. – Это, мать его, страшный сон».
Механическая рука с сервоприводами облегчала жизнь рабочим ручного труда, помогала держать тяжелые грузы. А здесь с ее помощью таким же пролетариям дробили черепа.
Каратели довольно загоготали. Здоровенный толстяк в черной форме без знаков различия, судя по всему, командир или вожак бригады, каудильо, одобрительно похлопал очередного убийцу по плечу.
В прежней жизни старший «матадор» был продавцом в Лавке органического мяса.
«Какой неуч придумал эту торговую марку? – пронеслось в голове у Максима. – Любое мясо органическое. Хоть из сои, хоть клонированное, хоть из принтера…»
Но мысль сдуло, как порывом урагана, потому что бывший мясник пошел, широко зевая, вдоль ряда пленных, стреляя им в затылок из небольшого рейлгана с пистолетной рукояткой, будто снова открывая бутылки. Пленных было почти три десятка. Они падали один за другим лицом вниз. По шеренге пронесся истошный крик. Никто не мог убежать или наброситься на палачей – магнитные наручники держали крепко, а у самых опасных были скованы и ноги. Только несколько человек, самых измордованных или слабых, каратели оставили без наручников. Видимо, на всех устройств не хватило.
Убив восьмерых, каудильо остановился, чтоб перевести дух. Судя по профилю, он страдал от ожирения и гипертонии. Его айдент был синий, а не красный, – потому что система давала оценку с точки зрения государства, а для государства он был законопослушным и полезным гражданином.
«Матадоры»… Было в этом испанском назывании вещей своими именами что-то правильное и честное. Не миротворцы, не спасатели и не освободители. Убийцы. То, что написано на упаковке.
Но больше ничего хорошего в них не было. Макс немного знал, что это за материал. Это были подонки людского рода. Очень малая часть из них была бывшими военными местной дивизии Корпуса мира, уволенными в запас за должностные преступления, превышение полномочий или банальную уголовщину. Еще были бывшие копы, которых выгнали даже из полиции. Бывшие надзиратели, которые даже для тюрьмы оказались слишком жестоки. Бывшие мафиози, которые даже для кровавых наркокартелей стали слишком большой головной болью. Но основу составляла накипь – отбросы со всей Латинской Америки, да иногда и из других частей света, привлеченные легким заработком либо легальной возможностью реализовать свои наклонности. А часто и первое, и второе. Ждать от них пощады было глупо. Особенно теперь – когда революция началась, и те знали, что скоро земля будет гореть у них под ногами. Можно было ждать только легкой смерти.

Как же они втроем могли не почуять засаду? Ладно, эти зеленые новички из тех, кто еще недавно войну и тайные операции мог увидеть только в VR-игре. Но ему-то, бывшему офицеру Корпуса, должно быть стыдно. Вдвойне. Как и его напарникам – подпольщикам со стажем из «Авангарда», из Второй интербригады имени Эрнесто Гевары…
Почему они решили, что в пафосном, не трущобном районе – в паре километров от стратегического аэропорта – им удастся легко затеряться?
А ведь задание казалось выполнимым. Проникнуть в район Исла Дорада и убить судью, который был попутно координатором местного «Эскадрона смерти». Los escuadrones de la muerte в здешних краях такая же привычная вещь, как в других – клуб любителей шахмат или икебаны. По крайней мере, последние десять лет.
Исла Дорада – место действительно золотое, название не врало. Элитный морской комплекс, где жили те, у кого есть десять миллионов глобо на покупку виллы и по полмиллиона в год на ее содержание. Он круглосуточно охранялся и был отделен охранным периметром даже от расположенных неподалеку фешенебельных отелей.
Но все же это не военная база – слишком высокие заборы, колючая проволока, вышки и прожекторы испортили бы хозяевам жизни вид на морские просторы. Поэтому изучение прилегающей территории позволило найти уязвимое место – со стороны моря к берегу примыкал небольшой утес. Его вершина, на которой с трудом, рискуя упасть, могли поместиться два человека, была всего на несколько метров ниже уровня одной из террас имения. И как раз на этой террасе любил вечерами проводить время сеньор судья.
Но чтобы попасть на площадку, чьи трехмерные координаты знал каждый из них, надо было не только вскарабкаться на вершину (для этого у них имелись «присоски Спайдермена»), но и перерезать в нескольких местах защитную сеть и отключить направленным импульсом одну камеру. Другой сигнал подменил изображение с камеры фальшивым. Оператор системы безопасности ничего не заметил бы минимум полчаса – ложное изображение было подобрано очень грамотно.
Это была вторая их ликвидация. Примерно в таком же районе курорта Сан-Мигель-де-Косумель они за две недели до этого убили полицейского комиссара штата, известного тем, что у него не доживали до суда обвиняемые. И не все, а только политически опасные.
Макс уже знал эту примету стран сектора «ЦЮА», куда, вопреки географии, входила и Мексика – границы кварталов богатых и бедных в одном и том же городе были похожи на границу враждебных государств. А охранялись даже мощнее. Гусеничные роботы, летающие дроны, иногда даже неуклюжие шагающие андроиды, на которых совсем недавно разрешили устанавливать оружие. Явно для того, чтобы пугали своим видом, – справиться с шагоходами было проще, чем с приземистыми танкетками на гусеницах, и уж ни в какое сравнение они не шли с воздушными дронами, на которые израильтяне еще тридцать лет назад научились вешать стабилизированные снайперские винтовки. Иногда их даже похищали и перепрошивали.
Ту первую акцию в сентябре удалось провернуть довольно чисто. Максим ее хорошо запомнил.
Начальник полиции был толстым. Весил этот бодипозитивный сибарит не меньше ста сорока килограммов и лицом подходил на жабу. Видимо, это был его личный выбор, потому что уж он-то мог позволить себе любую коррекцию внешности. Деньги через его руки проходили огромные, что-то текло наверх, а многое и прилипало. Но даже если бы он выглядел как Ален Делон в молодости, все равно заслуживал бы пулю, учитывая «послужной список».
И в свой последний день начальник полиции города тоже не был праведником. Не преминул облапать длинноногую служанку, которая принесла поднос с вином и закусками. У нее были синие волосы, платье французской горничной и внешность героини аниме. Волоокая, с кукольными чертами лица, которые не могли появиться без участия пластического хирурга. На груди мог бы удержаться наполненный бокал вина, вернее даже два. Она была похожа на робота, ее движения были уж очень механистичными, но наверняка девушка не была машиной. Просто такой фетиш был популярен в некоторых кругах.
Максим не мог видеть его взгляда, но что-то ему подсказывало, что толстяк намекает красотке на продолжение… и в ее положении она не сможет отказаться. А может, особые услуги были частью контракта. Рынок труда диктует свои условия.
Но сегодня он внесет коррективы. Когда девчонка, опустив голову, скрылась во флигеле, Рихтер прицелился и со своим тевтонским спокойствием всадил жирдяю пулю в середину лба, разрушив его планы на приятное продолжение вечера. Старый и надежный патрон, «ветеран» стольких войн, не подвел, да и не мог подвести. Винтовка тоже была надежнее некуда.
Точно так же когда-то на другом континенте Макс убивал неграмотных пастухов и крестьян, называвших себя повстанцами, а от Мирового совета получивших клеймо «террористов». Хотя на самом деле они были просто дилетантами и пушечным мясом для своих лидеров. Правда, тогда его оружие было не в пример современнее.
И вот посреди поместья, наполненного услужливыми холуями и дорогими цацками, с полным гаражом наземных и воздушных машин, жирный паук, опрокинув бокал с кроваво-красным вином, лежал с дыркой в голове лицом в стол, на котором были расставлены по-варварски роскошные закуски. Такой же мертвый, как те безымянные мятежники.
Но не было радости. No regret. No rejoice. Одна смерть не стирала другие из памяти и не искупала их. Впрочем, стыда за прошлое тоже не было. Еще один синдром эмоционального выгорания.
Максим тогда подумал, что это была своеобразная проверка, тест на вшивость для него. Его повязали кровью, но он не возражал. Ощущение хорошо сделанной работы портил только чуть не сорвавшийся отход без обнаружения, хоть это и была не их вина. Тогда Рихтер и прикрывавшая его двойка с трудом ушли от погони. Пара юрких дронов влетела через окно на чердак, где была оборудована позиция, когда ликвидаторы еще только садились во дворе на мотоциклы. То есть через минуту после выстрела. Видимо, противоснайперскими системами были оборудованы не только военные объекты. И эти системы засекали входящие в воздушное пространство объекты, похожие на пули, и вычисляли дистанцию и расстояние до источника даже без вспышки, без бликов, с бесшумным выстрелом. Максим попенял себе за то, что они слишком расслабились, узнав от партизанской разведки, что поместье охраняли вооруженные старыми автоматами бывшие копы, которые несли службу так плохо, что их можно было передушить как котят. На посту они рассказывали друг другу пошлые анекдоты и проклинали низкую зарплату. Но кроме этих пенсионеров тут оказались и современные дроны, которые стоили как оклад живых охранников за полгода.
Через пять минут перед зданием появилась группа быстрого реагирования из федеральной полиции. Но налаженная система противопартизанской борьбы уже была расстроена, и спецназовцы уехали ни с чем, пробыв на месте всего полчаса и все это время тревожно озираясь. Еще бы – даже в этом районе уже случались нападения.
На этом проспекте (здешние проспекты звались авенидами) видеокамер не хватало. Вернее, установили-то их много – но одни были сломаны, другие украдены, а у третьих объективы замазаны краской из пистолета-распылителя. И это было не диверсией, а обычным хулиганством и раздолбайством. Половина фонарей уже была разбита малолетней шпаной или взрослыми пьяными компаниями, которые находились в шаге от того, чтобы начать громить сами здешние отели. Обитатели дна быстро поняли, что регулярной фотосъемки с дронов больше не ведется. Плюс в системе распознавания лиц городского управления полиции завелся неустранимый сбой, который парализовал всю работу. Конечно, все это произошло неслучайно, но местным гопникам было на руку, так же, как и повстанцам.
Ликвидаторы в это время уже неслись на мотоциклах по ночному городу – ни дать ни взять лихие байкеры, залившие глаза пивом и текилой. А может, его напарники, имена которых он с трудом запомнил (они были двойные, типа Хосе Мария и Родриго Гарсия), успели принять немного из фляжек. Он не обратил внимания. Блестящие черные шлемы, пурпурные значки с коронами, которые они нацепили по пути, сделали их похожими на мотоциклистов-лоялистов из ультраправых организаций, многие из которых служили «матадорами». Черные маскировочные костюмы не сильно отличались от одежды байкеров, обожающих блестящую натуральную кожу.
Своего рода защитная мимикрия. Правда, у байкеров куртки были еще богато украшены серебряными цепями и эмблемами в виде костей и черепов. Такого количества атрибутов смерти Рихтер в Северной Америке еще не видел.
Максим молчал и смотрел только на дорогу, а его напарники подвывали как волки и, по очереди отпуская рули, грозили в ночи кулаками кому-то неведомому. С них слетела угрюмость, которая сопровождала их во время выхода на цель и исполнения задания. А вот к нему она, наоборот, прицепилась. Российская винтовка с отомкнутыми прикладом и стволом лежала у него за спиной в чехле от гитары.
– Дай пять, hombre! – крикнул старший из напарников ему прямо в ухо, рискуя свалиться с железного коня. – Ты молодец! Крутой чувак!
Рихтер предложение проигнорировал, помотав головой и лишь показав большой палец, хотя байк, оборудованный гироскопом, держал равновесие сам. Упасть на нем можно было только специально. Но что это за дичь и ребячество? Вроде взрослые люди.
И это было только начало. Когда их тройка вернулась на базу, экспансивные местные камрады устроили всем троим овацию с криками «Hola! Hola!» и полным набором жестов одобрения: хлопали в ладоши, хлопали по плечам и по спине – личное пространство тут нарушали проще, чем в Европе, – и уговаривали выпить вместе. Хорошо еще, что не на брудершафт. Особенно выразительно глядели женщины. Макс видел, что на него смотрят как на героя. Ведь это он произвел выстрел. Но у него уже тогда остался неприятный осадок. В Корпусе он убивал людей, но там был бой, а не хладнокровное убийство из-за угла. Как бы по-детски это ни звучало.
После этой акции бойцы герильяс стали доверять Рихтеру как одному из своих. Как будто он был с ними с самого начала Сопротивления. Потом у них с товарищами были только рутинные дела, которые есть и в жизни подпольщиков.
Прошло не так много времени, и командир вызвал Максима к себе снова. Сказал, что внедренный агент сообщил ценные сведения о paramilitares. И представил ему двух других напарников, сказав, что на этот раз надо обставить все по-другому. С более короткой дистанции и без снайперского оружия.

«Вы убираете не тех, кто больше всего заслужил смерть, – до таких мы еще доберемся, – а тех, кто может помешать нам», – объяснил им команданте Ортега, отправляя на задание.
Чему помешать? Рихтер уже тогда понял, к чему тот клонит, хотя и не называет вещи своими именами.
Их боевая тройка – только он в ней был новым человеком в движении, а двое других – бывалыми партизанами с полугодовым стажем – вышла на позицию рядом с гасиендой вечером. Выбрались на заранее замеченный уступ скалы у самой воды, немного обсохли, а потом надели и включили адаптивный камуфляж – не совсем невидимость, а ее более дешевый вариант, позволяющий слиться с фоном. Но в тени сойдет. Правда, желательно не намочить его снаружи, иначе есть риск демаскироваться.
Надев присоски, забрались на площадку. В этом месте граница имения судейского шишки уходила на пятьдесят метров в море и далеко выходила за пределы заборчика гасиенды. То есть они уже вторглись на частную территорию.
Зная распорядок дня судьи, они стали ждать, когда он выйдет из дома, чтобы выпить вина в беседке на террасе, увитой красными цветами бугенвиллии, вдыхая аромат цветущих франжипани и глядя на бескрайнюю морскую даль. Он делал это каждый день, судя по данным наблюдений. И всегда был один.
Но в этот вечер привычный порядок был нарушен. Сначала появился уже знакомый им высокий статный господин. Их цель. А потом из дома вышла женщина и подошла к судье, который сидел, подперев рукой подбородок, и смотрел в сторону моря. Бурно жестикулируя, она начала говорить. Громко и эмоционально. Можно было и подслушать, и даже прочитать по движению губ, но Рихтер почувствовал, что это к делу не относится. «Негодяй» – расшифровал он одно слово и отключил анализатор. Пусть чужие тайны останутся чужими тайнами.
Женщина была средних лет, с гордой посадкой головы и в неброских, но дорогих нарядах haute couture, в серой гамме, без украшений. Не прислуга, не подруга и не любовница, а законная жена. Уж такие нюансы Максим к своим тридцати пяти годам видел сразу. И то, что она говорила, явно не радовало судью, потому что он мрачнел еще больше.
В «линзах» – даже при отключенной сети – была целая куча привычных и нужных, а также не очень нужных фич: дальномер, компас, календарь, атомные часы. Они могли определять параметры погоды, размеры объектов, скорость ветра, фазы луны, переводить с базовых языков. Даже устаревшие «линзы» заменяли самый совершенный из компьютеров прошлого. А у Рихтера они были не древние, а новейшие и нестандартные, прошитые.
У напарников таких «линз» не было, а был один на двоих старый, но надежный цифровой армейский бинокль. И такие нюансы, как выражение лица, они видеть не могли.
«Каждому Всевышний выбирает не только день и способ ухода, но и ту картину, которую мы увидим последней», – вспомнил Максим чьи-то слова. И личная драма их жертвы – если он все правильно понял – ни на что уже не влияла. Да и нельзя было понять, насколько серьезной была эта драма. Может, такое происходит у них каждый день, но за закрытыми дверями?
Судья, в отличие от полицейской шишки, не был похож на карикатурного мексиканского дона – пузатого, шумного, с сальными глазками. Это был благообразный и интеллигентный мужчина лет пятидесяти, европейского вида, в очках, спортивный. И любил он, судя по досье, не нелегальную корриду и не петушиные бои, а искусство постимпрессионистов, богатую коллекцию которых собрал. «Искусство должно принадлежать народу! Ничего, потом конфискуем у таких упырей, – говорил Ортега, провожая их на задание. – Вместе с виллами. Будет тут какой-нибудь детский приют для сирот».
Они подождали, когда удалится женщина. Ортега отдельно запретил вредить непричастным. Максиму это и без того не пришло бы в голову, но он задумался – а так ли уж щепетильны его камрады, раз для них надо повторять такую банальную истину? Ему эти парни, которых он впервые увидел всего за пару дней до акции, показались очень, как говорят американцы, trigger-happy. То есть любителями пострелять. Герильяс, с которыми он ходил на предыдущее задание, были более сдержанными. Но их перевели на другой фронт подпольной работы, а ему в ультимативной форме навязали этих двоих.
И если Рауль, индеец с бугристым, будто изъеденным оспой лицом, был, несмотря на суровый вид, само спокойствие, то у второго – усатого латиноамериканца по имени Сальвадор явно чесались руки кого-нибудь замочить. Он ерзал на месте и матерился сквозь зубы. Рихтер думал, что знает испанский, но сейчас мог только догадываться о смысле нкоторых слов.
Сам он никогда не считал себя чистоплюем, но понимал, что случайные жертвы популярности их делу не добавят. Максим подозревал, что не будь его здесь, они могли бы пристрелить и бабу для гарантии. А может, чтобы выместить свою социальную ненависть. У Рауля было два пистолета, у Сальвадора – старый пистолет-пулемет «Ингрэм». Но «Калашников» доверили Максу – видимо, как почти русскому, – и он был рад, что автомат со сносной дальностью поражения и хорошей скорострельностью именно у него.
И вот женщина ушла, напоследок хлопнув застекленной дверью парадного входа так, что услышали даже партизаны. Потом в одном из окон второго этажа зажегся свет. Рихтер увидел знакомый силуэт, а чуть позже опустились жалюзи.
Они выжидали. Во всем трехэтажном здании светились еще только два окошка в правом крыле. Охрана или прислуга, и их немного. Можно было, конечно, поддаться паранойе и увидеть тут засаду, но это не поможет в их деле. И двадцать к одному, что засады нет.
Судья налил себе из бутылки чего-то похожего на виски или бурбон. Кубики льда растворялись в стакане. Вряд ли он радовался жизни, сидя, будто окаменев, в садовом кресле-качалке, пока его будущие убийцы, как два жнеца с косами, невидимые для глаз, балансировали на крохотной скалистой вершине. Сальвадор ждал внизу и страховал.
«Даже хорошо, что объект так застыл», – подумалось Рихтеру.
У Рауля, который опустился на одно колено рядом с Максом на утесе, рассматривая особняк, была, кроме пистолетов (он никогда не стрелял из них по-македонски, с двух рук, просто один был запасным), разборная пневматическая винтовка с «оптикой». Ее он только что собрал из частей, помещавшихся в чехол для винтажного фотоаппарата. Такой фотоаппарат скорее подошел бы туристу, а не местному индейцу, но лучше маскировки они не придумали. Эффективная дальность этого ружья не превышала пятидесяти метров. Зато никакой детектор не отличит иголку от ночного насекомого. Быстро прицелившись, Рауль выстрелил прямо через забор дротиком, заправленным сильным нервно-паралитическим ядом. Яд был не новым – вряд ли среди повстанцев были хорошие химики. Скорее, какая-то древняя разработка соцлагеря. Но подействовал он как надо. В первую секунду судья почувствовал укол, похожий на укус пчелы, а минуту спустя уже корчился и задыхался, хватая себя за горло в попытках расстегнуть и без того расстегнутый воротник рубашки. Лицо его посинело. Потом он упал, а вскоре его тело замерло. Они выждали пару минут. Больше времени у них не было. Но и этого Максиму хватило. Он почувствовал себя совсем не так, как во время прошлой ликвидации. Хотя в этот раз стрелял и не он. Не было ощущения свершившейся справедливости. Он запомнил, как этот человек пытался ухватить хоть глоток воздуха – и не мог.
Как там его звали? Конечно, много чести мерзавцу, чтоб его имя помнили. Вряд ли тот помнил имена людей, которых по его приговору уморили в сырых казематах. Но что-то человеческое на мгновение шевельнулось у Рихтера в душе. Хорошо еще, что дети покойного не увидят эту картину. Брак у него второй, а дети от первого выросли и учатся где-нибудь в Париже или в Лондоне.
«Эта стерва в сером, пожалуй, только порадуется. Еще бы. Такое наследство».
Хотя, возможно, он был несправедлив к ней. Может, у супругов обычный конфликт. А ведь именно ей предстоит обнаружить тело. К тому же она еще не знала, что скоро начнутся процессы под названием «люстрации» и «экспроприации», которые могут затронуть и родственников тех, кто был связан с Ancien Régime. Максим не сомневался, что они начнутся.
На душе было спокойно, но никакого удовлетворения не ощущалось. «Дело сделано. Но дальше хочу воевать против солдат, а не гражданских. Можете считать меня чистоплюем», – так он собирался сказать команданте Ортеге по возвращении. И вызваться выполнять другое опасное задание, не связанное с убийством безоружных. Может, кто-то и должен быть палачом, но у него такой тяги не было.
Рихтер вряд ли пошел бы на эту операцию, если бы ему не сказали, сколько на счету у этого человека загубленных и сломанных жизней их товарищей. И просто страданий людей, случайно попавших под каток. Ведь этот джентльмен был далеко не только судейским чиновником – в свободное время он был координатором общества Sombra Negra, «Черная Тень». А значит, организовывал и бессудные расправы.
Не всех «матадоры» убивали, многих просто запугивали, но даже те, кто выходили из их рук живыми, помнили об этом долго. А с его смертью проправительственные штурмовики целого municipio – муниципалитета – останутся без руководства.
Убить судью дома было самым простым вариантом. Здание суда охранялось куда лучше, а его автомобиль имел высокую степень защиты. Поэтому пришлось пристрелить его практически на глазах семьи. Но на войне как на войне. Ошибкой сеньора судьи было то, что он слишком полагался на электронику, которую они заглушили с расстояния, проделав в ней коридор для прохода. А вот обычной вооруженной охраны тут было мало для такого большого периметра.
Сложив винтовку, они вдвоем быстро спустились со скалы. Сальвадор ждал их, но лодку, помещавшуюся в коробку размером с сигаретную пачку, еще не раскладывал. Они надеялись так же скрытно отплыть за пределы периметра и уже после сесть в нее. Но стоило трем призракам отдалиться от берега, как раздался истошный крик.
А через пару секунд зазвучала сирена тревоги, затем началось мельтешение прожекторов, один из которых захватил их в свой световой круг.
С берега донеслись крики. Раздался лязг открываемых где-то ворот, рев старых, но мощных бензиновых моторов.
– В лодку!
После нажатия кнопки посудина была приведена в рабочее состояние за пару секунд, и тут же партизаны запрыгнули в нее. Заработал мотор-водомет, и они быстро понеслись прочь от берега.
Два мультикоптера, стрекоча винтами, полетели вслед за ними, но упали в воду, пораженные из электромагнитной винтовки, успев выпустить несколько пуль наугад по ряби на воде. Особым шиком было бы забрать «птичек» с собой, но уже отчаливал от личной пристани пулеметный катер, куда втиснулись человек пять автоматчиков в черном. К счастью, партизаны успели оторваться и резко сбавили ход, закачавшись на воде. Прикрытая сверху тремя невидимыми людьми, сама невесомая посудина стала почти неразличима.
Японский катер на воздушной подушке прошел мимо, но ни пулеметчик за ручной турелью, ни стрелки на палубе не заметили троих диверсантов. Лишь бестолково шарили лучи прожекторов. Экипажу повезло, потому что Рихтер уже приготовил автомат, а его спутники – гранаты, так как от их «пушек» на такой дистанции было мало толку. Пусть и с сомнительными шансами, но они втроем могли открыть огонь первыми. И тогда сирот для будущих приютов стало бы чуть больше.
Вскоре ховеркрафт исчез вдали, и они снова поплыли с максимальной скоростью, избегая освещенных зон.
Две трети работы было сделано. Оставалось лишь добраться до берега и затеряться.
Конечно, проще было бы убить судью из СВД, которую «ребелы» очень уважали, как и все изделия советского и российского военпрома, за простоту и ремонтопригодность. У повстанцев, которые пришли из мест, где легко найти только грязь и песок, но трудно найти мощную «зарядку», был в основном огнестрел, а не энергетические пушки. Еще лучше было бы замочить мерзавца на входе в здание суда. Но вокруг местного Дворца правосудия (новодел «под старину») было не так много высоких зданий, и все они хорошо охранялись, а риск попасться был бы куда выше, чем при недавнем уничтожении полицейского начальника.
И наверняка Ортега попутно решил еще раз проверить чужака, бывшего врага, в деле. Хотя вряд ли он хотел, чтобы они провалились и их задержали. А они облажались и в шаге от безопасного места попали как кур во щи. Есть такое русское выражение.
Щи… или «Schtschi». Максим помнил вкус этого супа с детства, хотя он ему и не нравился. Бабушка всегда готовила сама, говоря, что даже в так называемых русских ресторанах этот суп дерьмовый, с какой-нибудь брокколи вместо нормальной кислой капусты. А в консервах и полуфабрикатах, мол, еще дерьмовее. Вся немецкая ветвь их семьи, помешанная на здоровом питании, говорила, что в любом виде этот суп вредный, в нем свободные радикалы и вредное для организма красное мясо. Но Grossmutter все равно умудрялась пичкать им внука, попутно рассказывая про пионерию и Красную армию. А еще включала аудиокниги Егора Гайдара про героев-партизан.
Стоит ли говорить, что его родители взглядов бабушки не разделяли. Знали бы они, что сын станет как раз таким радикалом. И что мяса у него на пути будет с избытком, причем именно красного.

* * *

По ушам ударили раскаты басов – настолько сильно, что завибрировали барабанные перепонки. Старый прием. Включали музыку погромче, чтобы не было слышно выстрелов и криков. Максим знал, что мексиканский «металл» еще забойнее, чем мексиканский рэп. Но этот брутал-дэт-металл был круче всего, что он раньше слышал. Ода выбитым мозгам и могильным червям под инфернальный гроулинг и тяжелые гитарные риффы.
У одного из «матадоров» был странная штука, которую Макс сначала принял за маленький коммуникатор в чехле. Но это был антикварный цифровой фотоаппарат. Модная вещица, хотя и пижонски-бесполезная. Из тех времен, когда компьютеры еще стояли на столах, у файлов были расширения, а у мониторов – разрешение.
Каратель небрежным жестом, будто эсэсовец в Париже, сделал несколько снимков.
Два маленьких дрона типа «Magic eye» парили в воздухе, давая панорамную картинку – крохотные рядом с полицейскими «шершнями», готовыми убить или обездвижить разрядом тока. Но вся съемка и разведка явно лежали на них.
– Не заслоняйте! – замахал рукой в перчатке каудильо. – А то ни хрена не видно!
Музыка перекрывала всё, но «матадоры» общались по закрытому каналу-чату. Вернее, это они думали, что закрытому. На самом деле Макс всё слышал, но об этом маленьком преимуществе им не надо было знать. И все равно Рихтер не понял, зачем они снимают. Для отчета начальству?
– Хосе, иди сюда, – здоровяк-командир кивнул еще одному «матадору», парню с камуфляжным рюкзаком за спиной. – Давай, поддай жару! Вон тот смуглый… судя по ориентировке… не простой бродяга. Он террорист и убийца. Сделай его не смуглым, а совсем черным!
Вразвалочку Хосе подошел к напарнику Макса – молчаливому мексиканцу по имени Сальвадор, которого товарищи звали просто Сал. Видя приближающегося к нему широкими шагами «матадора», подпольщик-ликвидатор только презрительно сплюнул. А каратель поднял руку, в которой было что-то вроде разбрызгивателя, соединенного шлангом с рюкзаком, и из узкого раструба в его жертву метнулась струя желтого огня.
Пламя охватило мексиканца, в мгновение ока вспыхнули волосы и одежда. Тот повалился на колени, а потом начал кататься по земле – насколько позволяли скованные руки и ноги.
Из ряда палачей раздались смешки. Огонь не сбивался. Только трава вокруг стала черной и съежилась. Подпольщик закричал не сразу. Максиму даже показалось, что Сал не раскроет рта. Но такая боль превозмогает любую силу воли. Воздух наполнился запахом горелой плоти, который противно защипал ноздри, и раздался, хоть и с отсрочкой на пару секунд, нечеловеческий вой. А каратель направил раструб на распростертое горящее тело еще раз, довершая начатое. Макс отвел глаза, малодушно, трусливо… рефлекторно. Не хотел видеть. Хотя даже не знал об этом человеке почти ничего.
Все это творилось под хриплый рык солиста, визг электрогитар и тяжелые удары барабанов. Крик оборвался, но огонь еще какое-то время продолжал извергаться. Вскоре остался только черный обугленный труп, который той же механической рукой столкнули в яму. Это уже была не казнь и даже не суд Линча. Этому не было названия.
– Вот это было круто, – командир вытер липкий пот со лба. – Hasta la vista, amigo. Если выложить, набрало бы миллионы просмотров. Ну, кто следующий?
В воздухе кружились черные хлопья копоти. И продолжала гореть напалмовым огнем трава.
Макс пытался думать о самых светлых моментах жизни, но не получалось. Об их доме в районе Ислингтон. О ее глазах, когда он сказал ей, что… Нет. Чушь и вранье. Этого больше нет. Ничего. Есть только дуло винтовки в сантиметре от спины. И позирующий огнеметчик Хосе в маске с черепом. И командир «матадоров», который даже не прятал своей жирной морды. И оператор с камерой, который пританцовывал на месте. А невидимый музыкант все пел про морги и кладбища по-испански и по-английски, в настолько отвязной манере, будто упоролся героином.
Внутри у Максима похолодело. Смерть – та самая Santa Muerte, в которую верили культисты, – остановилась за два человека от него. Просто карателям надоело, они, видимо, устали и решили выпить пепси-коки, несколько десятков банок которой лежало в сумке-холодильнике. Их недавняя тревога ушла. Они ничего не боялись и снова чувствовали себя хозяевами положения. Наручники не сломаешь, а рядом парили вертлявые дроны – «Шершни» в свободном полете. И уж точно никому не было дела до какого-то убитого судьи. Это была не месть, а забава. Или рутинная работа.
Как они, ликвидаторы, могли попасть в лапы к таким недоумкам? Хороший вопрос.

* * *

Когда боевая группа вышла на берег возле района Альфредо-Бонфиль, который когда-то был поселком земледельцев, а теперь стал частью города, то им оставалось перейти шоссе Канкун-Тулум в том месте, где оно переходит в бульвар Луиса Дональдо Колозио. Место это людное, и на пляже всегда полно народа. И хотя рядом шикарные магазины, отели и университет Канкуна, да и аэропорт тоже, три человека в шортах и шлепанцах, с мокрыми волосами и свернутыми полотенцами в руках никакого внимания к себе не привлекут.
И всего-то надо было добраться до конспиративной квартиры в трех кварталах от дороги. Ориентироваться в латиноамериканских городах просто – те, как ни странно, строго геометричны. Но даже если бы уставшие бойцы затупили, к их услугам была карта любого масштаба и проекции.
Канкун, если чуть отойти от туристических районов, – город не самый примечательный. Тут почти одни новоделы, и особых архитектурных красот в колониальном стиле не найдешь. Серые улочки, однообразные кварталы приземистых домов – так выглядит он весь, кроме небольшой части, где сосредоточены отели и недвижимость экстра-класса. Только море и шикарные пляжи с идеальным песком отличали это место от любого заштатного городка Латинской Америки – не нищего, но совсем не богатого.
Им оставалось пройти какие-то пятьсот метров, когда их сцапали. Скорее всего, случайно. Это была даже не облава. Видимо, один из патрульных дронов заметил, как они выходили на берег, и каким-то образом их лица мелькнули в одной из баз данных. Вряд ли кто-то из своих заложил…
А дальше подлетели два квадробайка, и голос из мегафона приказал бросать оружие и поднять руки. Хотя оружия у них к тому моменту уже не было.
Соскочившие с байков люди в черном заломили им руки и куда-то повели. Оказывается, неподалеку, за рядом пальм, стояли, понурив головы, десятка два-три избитых, окровавленных мужчин. Арестованных? Задержанных? По крайней мере, их охранял конвой из десяти или двенадцати бойцов в черной форме.
Макс сразу же понял, что никаких прав у них нет, а про основания захвата лучше даже не спрашивать. Все снаряжение ликвидаторы, следуя интуиции Максима, заранее выбросили в воду в глубоком месте посреди залива. Маскировочные костюмы, огнестрельное оружие, гранаты, складной dart gun и сама лодка были в непромокаемом полимерном чехле, который сразу слился с дном. Когда все уляжется, можно нырнуть и достать.
Теперь их было не отличить от обычных купальщиков. Подумаешь, три мужика отправились куда-то вечерком, ведь, несмотря на облавы и стрельбу, ночная жизнь в городе еще была. Но и эта конспирация не помогла.
– Пошли живей, вонючие коммуняки! – подгонял их пинками высокий толстяк. – Лучше молитесь, если умеете.
Но, как оказалось, про убийство тут еще ничего не знали. Они узнали про него двумя минутами позже, когда старший из «матадоров» разблокировал отключенную связь и тут же ему, похоже, посыпались сообщения с пометкой «Сверхвысокая важность», от чего он чуть не подскочил.
И началось. С первых секунд боевую тройку – как и их товарищей по несчастью – стали избивать. Грубо и бесцельно. Явно стараясь причинить боль, выбить зубы, а то и сломать ребра или отбить внутренние органы. Они были к этому готовы и пощады не просили. Вскоре первый сеанс избиения закончился. Рихтер как мог старался беречь лицо, но несколько гематом получил и потерял один из искусственных зубов. Не похоже было, чтобы их собирались доставлять в полицейское управление. И не похоже, чтобы с ними собирались проводить какие-то следственные мероприятия.
Тех, кого задержали до них, успели как следует обработать еще раньше. Но после сигнала тревоги всем еще добавили. Одному парню – по виду обычному бездельнику с пляжа – выбили глаз, и теперь он стоял в крови и зажимал глазницу, бормоча под нос то ли молитву, то ли мольбу о пощаде. Еще у четверых распухшие лица были похожи на карнавальные маски. Остальные тоже были со страшными ушибами лиц, с глубокими ссадинами и в окровавленной одежде.
Нет, на первый взгляд задержанные не были безобидными овечками. В Академии Корпуса мира учили базовым навыкам оперативной работы всех, в том числе и десантников, поэтому Максим, даже не видя синяков на плечах и мозолей на указательном пальце, мог почти безошибочно определить, кто из этих парней случайно попал под частый гребень облавы, кто – залетный бандит, а кто – действительно «свой», партизан-герильяс. Стрелял из-за угла в копов и «матадоров», бросал или подкладывал взрывающиеся сюрпризы. То есть всеми способами боролся за свободу.
Это было видно по глазам. А вот по нему самому вряд ли что-то было заметно. Он прошел долгую муштру и умел держать лицо. И в данный момент на нем было написано только то, что должно быть у случайного человека. Страх и растерянность. Но самих загонщиков, похоже, не волновало, что некоторые из тех, кто даже по их понятиям невиновны, погибнут.
Настоящими партизанами, хоть и без членских билетов в кармане, были тут только они втроем.
Сломать можно любого. Но paramilitares даже не пытались их допрашивать. Все же Максу показалось, что, несмотря на свой кураж, каратели немного нервничали и суетились. Будто спешили. Это давало надежду… или, наоборот, уменьшало шансы до нуля.
Их троих, как и всех, обыскали. Собственно, у них была с собой только одна маленькая сумка на ремне. Нашли бумажные документы на липовые имена, небольшой швейцарский нож, перерыли всю остальную мелочевку – бутылку минералки, банку пива, соевые шоколадки, презервативы, упаковку «Бактериофага», крем от загара, непромокаемый гибкий планшет с набором безобидных приложений. Эти вещи никак не выдавали в них партизан из «Авангарда». Но каждую находку сопровождал злорадный смешок, будто в ней была мина или бомба. Каратели явно уже дошли до такого градуса, что основания для подозрений им были не нужны. В планшете не хранилось никаких идеологических материалов и секретных записей. Зато была целая фонотека танцевальной музыки. Но чернорубашечники даже не стали в нем рыться, просто забрали себе, хотя он стоил не больше пятидесяти глобо и был просто мусором, которым пользовались только из-за дешивизны.
– Будете рассказывать, что пошли снять «цыпочек»? Или вы друг друга предпочитаете? Без разницы. Все равно мы знаем, что вы террористы… мучачос, ха-ха!
Вместе с остальными ликвидаторов запихнули в подъехавший грузовик грязно-желтого цвета. Это был не полицейский «Peacemaker» с водометами и распылителем слезогонки, а развалюха, похожая на школьный автобус, только с частыми решетками на окнах. Видимо, раньше он использовался, чтобы доставлять заключенных в какую-то из тюрем. Внутри было темно, пахло мочой, блевотиной и кровью. Сидений не было, их убрали. Можно было стоять, лишь держась за скобы. Задержанных просто утрамбовали внутрь через первую дверь – обычными резиновыми дубинками. Один из карателей слегка ударял замешкавшихся силовым кастетом в корпус. Этого хватало, чтобы тела последних троих залетели в салон, расталкивая остальных, как кегли.
То, что среди захваченных не было женщин, показалось Рихтеру очень дурным знаком. Значит, их взяли не для развлечения и не для истязания. Значит, будут убивать. Что поделаешь, в этой стране идея арифметического равенства полов не укоренилась так глубоко, как в Европе. И даже «матадорам» был свойственен своеобразный мачистский вариант благородства. Согласно которому изнасиловать впятером подозреваемую в сотрудничестве с «ребелами» девушку можно, а пристрелить без суда и следствия – уже не по понятиям. Это, конечно, случалось, но обычной практикой не было. Разумеется, если будет не просто подозрение, а уверенность – убить свою жертву «при попытке к бегству» благородные сеньоры могли без колебаний. А вот с мужчиной могли сделать все, что угодно, и за меньшее.
В автобусе члены тройки подпольщиков держались подальше от остальных, чтобы не подставлять их. Но те и не лезли к ним с разговорами. Обстановка не способствовала какому-либо общению. Все понимали, что их не ждет ничего хорошего.
Да, их повезли не в участок. И даже не в один из двух фильтрационных лагерей, оборудованных, как ни странно, не на стадионах, а построенных в поле за два дня из сборных модулей. И не в аэропорт, чтобы доставить в столицу или куда-то еще.
Макс узнал это место, потому что бывал поблизости. Совсем недалеко к западу от аэропорта начинались узкие улочки, пересекающиеся под прямым углом. Все они в этом районе носили названия стран мира – Куба, Ирак, Аустралия, Русия, Франсия… Там, недалеко от баптистской церкви и закусочной, где до начала беспорядков подавали вкусную курятину (в сентябре она закрылась), была вереница неприметных одноэтажных коттеджей, окруженных бурно разросшимся кустарником, название которого Макс знал только с подсказкой от Д-реальности.
Где-то рядом раскинулись Аэропорт Канкун, зоопарк и лучшее в штате поле для гольфа, а тут… будто застрявшие в прошлом столетии возделанные клочки земли, окруженные покосившимися заборами, похожие на маленькие фермерские поля. Вот уж точно – город контрастов. По пути сквозь узкий просвет меж прутьев решетки он видел белье, сохнущее на улице, и детей в одежде, купленной на вырост, которые при приближении странного автобуса разбегались, а некоторые прятались за заборами. Их матери тоже провожали автобус встревоженными взглядами. Створки окон закрывались, а на некоторых сразу опускались жалюзи.
Сами дома были простенькие, щитовые, в один этаж. Здесь жили не богатые, но и не нищие. Верхняя граница бедноты, те, у кого был хотя бы постоянный источник дохода. Даже если дома давно заложены банку, проценты выплачивались. Понимали ли они, кто едет? На таких автобусах возили и школьников, и заключенных, и просто рабочих. Может, им уже попадался на глаза такой транспорт, а может, циркулировали какие-то слухи. В любом случае, местных можно понять: меньше знаешь – крепче спишь.
Чем дальше, тем беднее становились коттеджи и запущеннее участки вокруг них. А расходящиеся в стороны грунтовые дороги постепенно превращались в узкие тропинки. Последние дома в ряду и вовсе выглядели полузаброшенными. Дорога к ним уже успела зарасти травой. Машины сюда вряд ли часто заезжали. Но на картах это место было обозначено. Перед запихиванием в автобус им заблокировали весь трафик… но не учли, что у кого-то может быть связь через совсем другой, не гражданский протокол. И не забрали у Рихтера «линзы», хотя одному из пленников стекляшки вынули, просто надавив пальцами на глазные яблоки. На месте карателей он бы сделал то же самое и со всеми остальными.
Ехали они совсем недолго. После пятнадцати минут тряски пленников выгнали наружу так же дубинками и ударами тока, только погонщики на этот раз вошли в салон через заднюю дверь.
Их построили в неровную колонну и погнали, не давая замедлить шага, подгоняя разрядами, заставлявшими людей подпрыгивать, что очень веселило конвойных.
Заросли розовой акации («Robinia pseudoacacia», – очень вовремя подсказала заботливая рамка), редкие оливковые деревья, мелкий выродившийся виноград… а вот и последний участок в ряду. Тут уж точно никто не живет. Скорее datcha, а не haсienda, и давно стоящая без владельца. Забор из сетки пополам с металлическими прутьями весь покрыт вьюном размером с лиану. Старая разбитая мебель во дворе – пища для термитов и дом для муравьев. Сама хижина, которую по-другому назвать нельзя, смотрит выбитым окном. У дорожки старый холодильник с оторванной дверцей, в нем сложен всякий хлам, включая куклу без головы. Тут же рядом прислонен к стене сарая разбитый телевизор с гибким экраном. Железная ржавая ванна у забора. А в огороде вместо грядок сладкого перца, фасоли и кукурузы – только местный живучий бурьян.
Их поставили на колени рядом с неглубоким рвом, который, возможно, был выкопан еще владельцами, а потом углублен. Остальное было слишком похоже на кошмарный сон.
Макс ущипнул себя, чтоб не «уплывать». Даже ему с его подготовкой было дурно.
– Прикопают прямо здесь, – прошептал индеец Рауль. – Найдут не скоро.
Этот пеон-сапатист в своем спокойствии был похож на вырезанного из дерева идола древних инков. К смерти бывший бродяга-козопас относился философски. Раньше он действительно был пастухом. Именно такой и была его партийная кличка – El Vaquero.
Но в этот момент Макс был совсем не рад его выдержке. Он чувствовал бессильную ярость. И стыд. Не испанский стыд за этих подонков – на войне от врагов глупо ждать пощады, – а стыд за себя, как за старшего и опытного, за то, что допустил это. Хоть и понимал умом, что его вины нет.
«Если нас вообще когда-либо найдут. Никому не будет дела до безымянных останков, – подумал Максим. – Объявят жертвами разборок наркокартелей, как всегда объявляли убитых „эскадронами смерти“. Вот оно, упрощенное правосудие. Но звери и палачи – конечно, революционеры. А когда-нибудь они распространят эту практику на весь мир. Ну что, атланты, расправившие плечи… довольны?».
Еще один «матадор», невысокий и кривоногий, подошел и сказал что-то с жутким акцентом прямо ему в ухо. Макс, владевший языком Маркеса и Борхеса, но не на уровне понимания диалектов, понял всего одно слово: «Muerte». Электронный переводчик в таком адском шуме тоже спасовал.
«Хороший повстанец – мертвый повстанец», – догадался Макс.
Айдент показал, что говорившего звали Педро, а вместо фамилии виднелся крестик. Видимо, ему было лень набирать, а может, неграмотный, хоть и умел пользоваться сетью, как и все неграмотные. Зато считал себя чистокровным ацтеком из царства Ацтлан. То есть тоже индеец, но другой народности.
Где-то далеко за деревьями сияла псевдонеоновыми огнями набережная Канкуна. Это был не мираж и не ретушь. Все декоративные элементы Д-реальности Рихтер отключил еще раньше, чтоб не мешали. Нет, туристический кластер работал даже сейчас, когда на улицах других районов то и дело шли настоящие бои и лежали трупы, горели машины, а магазины были закрыты бронированными рольставнями. Только цены на путевки в сети резко снизились, потому что люди массово отказывались от них и отменяли бронь на номера в отелях. Отельеры и рестораторы несли потери в глобо, но все еще не готовы были закрыть свои заведения, надеясь, что бои со дня на день прекратятся.
То есть на то, что всех повстанцев убьют как собак.
– Хочешь сказать… что тебя зовут Майкл Спенсер? – здоровенный и плотный каратель, который был за старшего, явно любитель пончиков, тако и буррито, поднес прибор к его запястью. – За каких дебилов ты нас держишь, cabron?
Как же его раскрыли? Не по речи – ни североамериканцев, ни специалистов по языку среди шайки убийц не было. Видимо, по базам антропометрических данных.
– Твое настоящее имя Ганс Браун, – наконец с торжествующим видом усмехнулся потный амбал, прикрывая ладонью ухо, как делают новички, когда слушают голос по внутриушной рации. – И ты не из North America, а из Western Europe. Работник сети быстрого питания «Айсбайм» из Аусбурга. Бавария. Далеко же вас занесло, герр Браун!
«Не вычислили! – подумал Макс Рихтер. – Значит, у Ивана действительно золотые руки. И чип он сумел перепрошить на совесть».
А в следующую секунду ему захотелось сделать старинный жест, который называется «фейспалм». Закрыть ладонью лицо от стыда. Ваня Комаров может, и был хакером от бога, но еще многого не знал в том, что касается разведки и контрразведки. Не знал, что нельзя брать в качестве конспиративной фамилии одну из самых распространенных в той или иной стране. Не следует брать редкую, но и самая частая вызовет подозрения даже у самых тупых полицаев или агентов.
И это его, Макса, вина. Надо было проследить, какие имена Иван придумывает.
Но видимо этот тип был настолько глуп и самодоволен, что ничего не заподозрил.
– Ну что, герр шеф-повар Браун, лучше бы вы оставались дома, пили свое пиво с колбасками и готовили козлятину с кислой капустой. А сейчас колбасу мы сделаем из вас.
Правдой в этих «данных» было только то, что Макс родом из Германии. На самом деле ни в каких забегаловках он не работал. Вся биография в его профиле была фальшивой. При этом она была прикрыта еще одной фальшивкой про Северную Америку… которую они сумели легко разоблачить. А эту, второго уровня, не смогли. И его реальное имя останется им неизвестным.
Но что это меняло, если его сейчас прикончат? Многое. Ниточка не будет разматываться дальше. Больше никто из ячейки не пострадает. Если, конечно, они не сумеют раскрутить Рауля или разбить его легенду, которая тоже была сконструирована Иваном.

* * *

Двое из «матадоров», судя по массивным торсам, носили тяжелые бронежилеты. А у одного был промышленный экзоскелет, он ходил в нем, как танцор на ходулях, покачивая тяжелыми руками толщиной с пожарные гидранты. Ему, наверное, было зверски жарко там внутри, но зато он чувствовал себя очень крутым. Ударом руки он мог вбить любого в землю.
А ведь еще был огнеметчик, который как раз закончил какие-то манипуляции со своим рюкзаком и шел обратно.
Максим подумал, что сейчас придет его черед становиться живым факелом.
Но почему-то они отошли и переключились на соседа через одного. Как и многие здесь, этот черноволосый мужчина почти европейского вида, с большим носом и кустистыми бровями, был толст. Судя по айденту, он был учителем из Акапулько по имени Карлос. И если он и воевал, то очень бестолково – у него был забинтован палец, что не слишком напоминало боевую рану. Затвором пистолета порезал? И такое бывает у новичков. А может, резал овощи на салат.
Теперь он плакал, губы его тряслись. Явно небогатый. Лишний вес – атрибут бедности. Бедным не до спорта, и именно они поглощают дешевые углеводы: «Трансжиры для транслюдей!». Только в совсем диких местах худоба была знаком нищеты и готовности работать за еду. Здесь, в Мексике, не такая глушь.
Но пощады учитель не просил и дрожащим голосом прокричал какое-то замысловатое ругательство-идиому. Сквозь грохот музыки и хриплые вопли басиста и солиста.
Почему-то они убрали огнемет от его головы. Означало ли это, что даже до них что-то дошло? Нет, похоже, закончилась смесь в баллонах.
Учителю просто разбили лицо прикладом. Обычным прикладом – не рейлгана, а старой винтовки AR-15. А потом выстрелили в живот три раза и спихнули еще живого на дно канавы.
Выстрелы потонули в грохоте музыки. Пели на русском:

Кровь и кишки, гнилые мозги.
Труп разрубает топор на куски.
Глухо рычит бензопила!
В клетке чувак сгорает дотла.

Максима трясло. Если бы не смерть других и ощущение близкой гибели, это было бы смешно. Кто может слушать такой андеграунд? Смерть все-таки бывает нелепой. Хотя, подумал он, расстрел под слащавый рэпо-попс был бы еще гаже. Он делал все, чтоб его дрожь не заметили. Встречать конец надо достойно.
Вслед за куплетом начался забористый припев, с хриплым прокуренным вокалом солиста, который на русском пытался подражать кому-то из классиков тяжелого металла:
Не нужен больше пиломатериал.
Пилой разрежем БИОМАТЕРИАЛ!!!
«Дрын-дын-дын… рржж!! рржж!! А-а-а-а!» – фоновые звуки тоже были сделаны на совесть. Может, и видеоряд к этому клипу имелся.
В довершение этого театра абсурда без спроса подкинула подсказку сеть: «Музыка группы „Холерный эмбрион“, город Саранск, Российское Государство. С 2038 года исполняет песни в стиле ethnic death-grind-metal на русском, английском и эрзянском языках. Тематика песен связана…».
Дочитать Рихтер не смог. Его схватили за голову и, чуть не сломав шею, повернули ее в направлении, где должна была произойти новая казнь.
– Не отворачивайся, Ганс. Сейчас и твоя очередь придет. На тебе чупа-чупс, – кто-то сунул ему в лицо ствол пулемета, вырвав пушку из рук владельца-негра. Но чернокожий, матерясь на ломаном испанском, забрал оружие обратно. Шутка ему не понравилась, он злобно оскалился на проделавшего это карателя-метиса. Вдруг оба отпрянули, будто получив удар кнутом, и разошлись по разным углам. Ссору прекратил каудильо, послав обоим приказ вернуться на свои места и заткнуться.
Несколько выстрелов каратели произвели в лежащие на дне тела – только что сброшенного учителя и соседних с ним.
– Гребанные нацисты! – крикнул Макс. – Закончите, как ваш фюрер…
Он даже не подумал, что в устах этнического немца эти слова могут звучать комично. Потому что твердо знал, что ничего комичного в этом нет.
Услышали. Музыка стала потише. Видимо, даже им стало интересно. Но договорить ему не дали, ударили под дых. От такого удара другой бы упал, но он только поморщился. Все-таки его подготовка в Корпусе кое-что давала. Он умел лучше переносить боль, а скорость реакции превышала нормальную процентов на двадцать. Поэтому его чаще всего били не туда, куда хотели, а туда, куда позволял он.
А новым наборам, как он слышал, и вовсе что-то вживляют.
Новый удар. Их это забавляло. И ему, и двоим из пленных, которые попытались рвануться с места, несмотря на кандалы, отвесили еще по паре тумаков. Те двое упали. Обездвиженных людей бить легко, они не могли даже увернуться.
А вот Максим устоял на ногах.
Вдруг стало совсем тихо. Слава богу, что прекратилась эта адская музыка. Вместе с тишиной вернулась способность соображать.
Браслеты держали крепко. Он еще с Академии знал, что там сверхпроводящие магниты, которые при активации притягиваются друг к другу. Если они надеты на руки – человек просто не может ими пошевелить, а если на ноги – падает как подстреленная лошадь.
Вот и его «стреножили», активировав эту штуку, и он все-таки упал. От боли у него вырвалось ругательство. Немецкое «Scheisse!». Стоящий рядом каратель вдруг повернулся, и Макс увидел сквозь прорези маски его смеющиеся глаза. Он уже видел это злобное веселье – и у чужих, и у своих на этой войне.
Айдент не давал информации. В полицейских базах этот тип не значился, так как был с другого континента. Эвристический этноанализ определил его по фотографии как русского с вероятностью 95 %.
– Что, немчура? Не нравится, мил человек? Вот чертово пекло… Дышать нечем! – с этими словами каратель снял маску. У него и вправду был славянский акцент и рязанско-воронежские черты лица. Он говорил на английском, но очень плохо.
Его здоровенный босс, сам уже давно без маски, только кивнул: мол, снимай.
А Макс увидел тем временем их обмен сообщениями. Фразы летали перед глазами как птички.
«Этти ребелы ууже покоиники, шеф, – писал эсэмкой подчиненный, и, судя по всему, набирал через нейроввод, который иногда путает и дублирует буквы, когда торопишься. – Но нас поттом не прифлекут за геноцид?».
«Не боись. Из записи ваши рожи удалятся. Будут вместо них черепа. Но это последний раз, когда мы снимаем это дерьмо для отчета. Кто-то сливает видео фетишистам, – отвечал ему командир, четко и без ошибок. Или очень спокойный, или пользуется окулярным вводом. Или каким-то другим из старых, – Хватит уже! Ребелы тоже люди. Замочим быстро. У нас еще работа. А узнаю, что вы слили видео в сеть… сами в ров пойдете! А все-таки хорошо, что они Старика грохнули. Даст бог, меня на его место поставят».
Другие тоже вовсю общались. В эсэмэсках палачей были веселые эмотики, заменявшие половину слов, как египетские иероглифы. Рожицы улыбались, скалились черепа. Были даже кошечки и собаки.
«Мало платят, суки, – писал один. – За такую грязную собачью работу… Жалко, нельзя с их чипа все перекачать. Ну, хотя бы нал заберем. Покойникам ни к чему. Эти побрякушки они явно сперли».
Задержанных заставили перед казнью вывернуть карманы и отдать все личные вещи.
– А мне и без денег нравится, – произнес славянин вслух. – Я бы еще заплатил за право убивать красную погань. Мир был чище, когда плохих людей сжигали живьем. Deus Vult!
Это был древний клич крестоносцев.
Его командир на это ничего не ответил. В этот момент снял маску и соседний каратель, который жаловался на низкую зарплату. Этот был тоже похож на русского. А может, он был финн или прибалт – среднего роста, круглолицый с холодным, как у трески, взглядом и светлыми волосами, зачесанными на пробор.
– Предатели, – произнес Макс на английском, а не на русском или испанском, чтобы поняли все из этого международного сброда. – Долбанные марионетки. Тут террористы только…
Несильным ударом каратель-славянин разбил ему нос. А «финн» поднес к шее кинжал с орлом на рукоятке. Похоже настоящий, эсесовский.
– Заткнись ты, шавка краснопузая, – рязанский, а может, воронежский каратель подошел еще ближе, Рихтер почувствовал запах лука, исходивший от него. – Сотник Ярополк десять тысяч верст пролетел не для того, чтобы с вами болтать, а чтобы вам глотки резать. Прочти слова на его ноже.
– «Моя честь зовется верностью», – Рихтер попытался вложить в голос все презрение.
– Точно, собака. И сейчас он перережет тебе глотку.
– Да какая у вас честь? Год назад ваши были против Совета, забыл? И Авангард поддерживали.
– Не поддерживали. Просто год назад мы думали, что вы за то же, что и мы. За старый добрый мир без торгашей. Вы против буржуев, мы – против жидов. А это на сто процентов одно и то же… А вы, оказывается, сионистские лакеи. Вы дебилы, дауны. Гребаные аутисты. Вас развели как лохов. Там, где ваш унтернационал – там аборты и безбожие, там черные черти белых дев трахают. Мировой Содом мы и сами к ногтю прижмем, когда с вами, демонами, разберемся. Но кровь белой расы уже не очистить, если смешается с кровью… других.
Видимо он хотел сказать «неполноценных», но осекся. Остальные палачи с ехидными смешками наблюдали за этой сценой. Как догадался Макс, они не разделяли взгляды Ярополка, да и процент крови «иных рас» был у многих из них высок.
– В общем, все изменилось, немец, – повторил тот, кто назвался сотником (что соответствовало римскому центуриону), уже более миролюбиво. Будто извиняясь, что придется убивать именно представителя германской расы, – Вы угрожаете тому, что для нас свято. И мы не знали, что ваш лидер… вонючий жид. Думали, честный итальянец, Ванцетти. А он, оказывается, Фишер по паспорту. И дед его иудеем был. Неделю назад в сети всю подноготную выложили.
«Не только расист, но и антисемит», – Макс почувствовал гадливость, будто увидел плевок на стене. Он вырос в эпоху, когда комплекс вины немного стерся из сознания немцев из-за нового великого переселения народов. Но запомнил слова соседа герра Брауна, который говорил, что хуже мигрантов могут быть только антимигранты, потому что их нельзя выслать.
Странно, что наличие в их рядах негра – который направлял на пленных старый, но надежный пулемет «Minimi», – этого Ярополка не напрягало. Да и сам чернокожий, похоже, был не против присутствия в своей команде белого нациста. Видимо, у них было много общего. Нечто такое, что делало неважным цвет кожи.
Все больше карателей снимали маски, и это был знак того, что развязка близка. У некоторых вместо масок и балаклав был холо-камуфляж, и они отключали его по примеру товарищей. – На, послушай наш марш напоследок, – услышал Максим голос бритого. – И отправишься к своему жиденку-сифилитику Членину. Его собрание сочинений читать, ха.
«Живыми нас не выпустят», – подумал Макс, и в этот момент Ярополк швырнул ему, как кость, аудиофайл, в котором, страшно фальшивя, он пел хриплым, совсем не оперным басом.

Новое небо над моей головой,
Новый порядок настает мировой…
Но старая правда – почва и кровь —
Над миром зарей восстанут вновь!

– Петр, твою мать! Кончай время тратить на эту падаль! – со злостью прорычал их вожак по-испански. Сказал вслух, хотя мог бы послать закрытый приказ. – И не сыпь файлами, дубина! Тут сейчас будет другая музыка. Отдохнули? Принимайтесь за остальных. Нам еще яму зарывать.
Бритый наголо Ярополк, которого в миру звали Петром, послушно отошел в сторону.
– Ребята, por favor, включите музон обратно, – сказал тучный командир карателей. – Иди, Petya, выпотроши нам этого козла.
Тот, который вел стрим, старательно навел свою камеру на щуплого пленного в сером костюме, похожего на адвоката.
«Похожего на авокадо, которое сейчас нарежут дольками», – почему-то подумалось Максу. Видимо, его психика слегка надломилась, потому что он начал видеть смешное в страшном.
А вот этот тип явно попался случайно. Выглядел абсолютно безобидно с наполовину прикрытой редкими волосами лысиной. За что его сцапали? Сказал «матадорам» про свои права? Наивный дурачок. Если и адвокат, то не из успешных. Иначе бы знал, когда молчать. И что на войне права у того, кто с оружием.
– Жаль, что нельзя выложить. Столько лайков собрал бы, что сразу бы в топ выбрался, – скинхед (Максу вспомнилось это словечко), присвоивший себе звание центуриона, начал закатывать рукава. Неестественно мускулистые руки были расписаны готическими рунами.
Потом он надел кем-то поданную перчатку из грубой кожи. И Макс увидел, что на ней закреплено лезвие, похожее на хорватский нож-сербосек («серборез») или на коготь какого-то мутанта, порожденного больным воображением. Полоска стали торчала будто из самого ребра ладони.
Дна у бездны не было. Его никогда нет. Особенно в зверствах в отношении беззащитных.
Рядом стояли вождь и тот, кого он про себя окрестил финном. У «финна» был на груди меняющий цвет значок в форме земного шара. «Миротворческий альянс». Макс вспомнил Эшли, у которой тоже был такой, хотя она его и не носила. И вряд ли ей здесь понравилось бы. На самом деле это был фан-клуб и кадровый резерв Корпуса мира. Всемирный союз лоялистов. Значки были именные и простые – сувениры, которые может купить каждый. Но у этого был именной.
Еще чуть дальше застыл, как статуя, боец в экзоскелете, похожем на погрузчик из фильма «Чужой». Гражданская модель, не военная, но старый американский пулемет калибра 7.62 на него навесили.
Человек, похожий на адвоката, ожидал смертельного удара, а скинхед с издевательской усмешкой делал пробные замахи, примеряясь, как лучше его зарезать. Два раза нож прошел совсем близко от шеи, задев воротник. Толстяк-каудильо недовольно заворчал, явно теряя терпение.
«Да кончай ты его уже!» – послал он команду.
Но вдруг сквозь свист стали Максим услышал тихий шелест шин. С севера – судя по компасу, который все еще был доступен, – подъехал электромобиль – черный корейский минивэн, из дорогих, но не новый.
«Матадоры» заметили гостей одновременно с ним, но никак не раньше, потому что повернули головы только в тот момент, когда машина проехала через ворота запущенного земельного участка. Один из беспилотников тоже развернулся в ее сторону.
Из фургона вышли трое. Один был в камуфляжной форме Корпуса мира пустынной расцветки и в берете. Лет сорока, круглолицый, с лысиной и мясистым лицом, украшенным тараканьими усами. Именно так Макс себе представлял средний офицерский состав мексиканской полиции. А вот двое в гражданском внешность имели более примечательную, как у кинозвезд или светских бездельников. И на них были темно-синие длинные плащи, совсем не по здешней погоде.
– Что такое, сеньоры? – спросил командующий «матадоров», поворачиваясь к ним. – Мы почти закончили.
– Планы изменились, – офицер в берете поднял руку.
– Что, простите? – бывший мясник поднес палец к уху, словно не понял. Или будто забарахлил его сенсор.
И вдруг он начал падать с обиженным и непонимающим выражением лица. Макс с трудом разглядел в руке офицера призрачный, едва различимый пистолет. Выстрел был почти неслышен. Он вначале принял его за покашливание.
Несколько карателей застыли. Взгляды у них были такие растерянные, что Макс подумал – да они же ослепли! Или видят не то, что перед глазами.
– Что за херня? – Петр-Ярополк отшатнулся от распростертого пленного, тряся в воздухе своей перчаткой. Выражение лица у него было глупее не придумаешь. Он надавливал пальцем свободной руки на глазные яблоки.
– Куда все делось? – вслед за ним произнес еще один из карателей.
Люди в плащах вдруг развернулись. И в руках у них уже были короткоствольные пистолеты-пулеметы. А в следующий миг двоица почти исчезла из вида – настолько быстро они перемещались.
«ПАРНИ, ЛОЖИТЕСЬ!» – ударил Рихтеру по ушам приказ, пришедший изнутри головы. Судя по всему, остальные пленные тоже его получили. А кто не получил – последовали общему примеру: попадали как подстреленные рядом с канавой. Некоторые прыгнули в нее, прямо на мертвых, не разбирая. Потому что на запущенном огороде разверзся ад. Но это уже был ад для «матадоров».
Браслеты! Уже летя на землю, сгруппировавшись, Максим понял, что те больше не держат, и руки-ноги свободны. Еще он заметил, как падают и с грохотом разбиваются о землю оба дрона, которые были в его поле зрения. Про остальное он не думал.
Зато он видел, как удивление на лицах чернорубашечников сменилось ужасом. Но ненадолго – настолько быстро пришла к ним смерть. Два шестидесятизарядных ПП «Ливень», которые Рихтер помнил еще по Корпусу, в руках людей в плащах просто смели всех, кто стоял в полный рост, в ту самую канаву. Пули разрывали плоть, как бумагу. Они были разрывные, против незащищенных целей.
Сами стрелки двигались так быстро, что за ними было трудно уследить, будто они растекались в пространстве. Стрелял и офицер, кем бы он ни был, – из пистолета, но очень быстро. Сам он тоже на месте не стоял, и Рихтер даже не пытался уследить за движением его силуэта. Надо было думать о спасении своей жизни.
Макс успел увидеть, как вытаращил глаза сотник-скинхед, когда пуля попала в его бритую голову, на которой хорошо смотрелся бы круг мишени. Увидел вылетевший фонтанчик крови и осколков черепа. Пуля, похоже, была «умная» и корректировала свое направление в полете.
Только несколько из «матадоров» успели взяться за оружие. Двое в бронежилетах проявили неожиданную прыть, схватились за автоматы, но их зацепило потоком пуль. Оба упали, еще живые, но выстрелить уже не смогли. Сразу несколько пуль попали им в головы, вышибая мозги на траву.
Макс увидел, как «финн» выполнил длинный пируэт и укрылся за железной ванной. Но тут же на него перевел огонь лже-офицер, пистолет у которого был рельсовый, фирмы «Эдисон», и пробивал броню и толстый металл. В стенке ванны образовались одна за другой несколько дырок, в которые струйками потекла кровь спрятавшегося за ней человека. Тот успел всего несколько раз выстрелить навскидку, прежде чем упокоиться навсегда.
Все это от начала до конца заняло около десяти секунд.
Каратель в «скелете» еще разворачивался, улучшенный слух донес шум работы сервомоторов и гидравлики. Он уже наводил на троицу свой пулемет, когда получил длинную очередь. От его грудной пластины девятимиллиметровые пули «Ливня» просто отскакивали. А вот в районе живота несколько пуль попали в самодельную пластину из крашеного железа, а может, из жести или алюминия, оставляя огромные дыры. «Скелет» задергался, и прицел его пулемета, закрепленного на правой руке, был сбит. Ствол задрался в небо, и пулемет начал стрелять по облакам. А в это время несколько пуль попало гиганту в область шеи, и даже нельзя сказать, какая из них стала фатальной. Железный монстр застыл, откуда-то потекла бесцветная жидкость, но это была не кровь, а вода из гидравлической системы. Крови тоже накапало, но немного. Он еще стоял, только руки, широкие как базуки, безвольно повисли. Закрепленный на одной из них пулемет уткнулся в землю, замолчав еще раньше. Через несколько мгновений «скелет» тяжело рухнул в траву, прямо на бывшие грядки.
За считанные секунды «матадоров» перебили как кур в загоне.
Офицер и «плащи» спокойно подошли ближе и сделали несколько выстрелов, которые Рихтер определил как контрольные. После этого в живых остался только один из карателей. Фюрер-каудильо. Макс видел его показатели через приложение «врача скорой помощи».
– Я тебе брюхо прострелил? Ну, извини, друг, – фальшивый, как стало ясно, офицер Корпуса усмехнулся и без колебаний выстрелил в голову лежащему, который отрывал рот как рыба и пытался отползти. – Вот так лучше… Закурить не найдется, ребятки?
Обращался он уже к спасенным от смерти.
Тут же фигура «офицера» начала размываться, изображение заколебалось… и через секунду на его месте стоял совсем другой человек. На военного или копа не похожий, а напоминающий заурядной внешностью автомеханика или обитателя гетто. Среднего роста, нестарый, коротко стриженный, смуглый, сухощавый. В ухе серьга, подбородок выбрит до синевы, усы под носом совсем другие, символические. Тут они, похоже, были снова в моде.
И даже одежда на нем изменилась.
– Chingado… Дерьмо… Заряд сел.
– Не переживай, Сильвио. Твое лицо и так каждая собака знает, – произнес один из мужчин в плащах.
«На хрена они вообще так вырядились?… Вечерами прохладно, но не настолько. Хотя, конечно, в плащах может быть климатизация, – подумал Максим, приподнимаясь с земли. Он упал грамотно и ничего себе не отшиб. – Зато можно скрыть и броник, и кобуру».
У первого из двоицы были черные очки и прическа «конский хвост». Ухоженные волосы диссонировали с резкими чертами, совсем не женоподобными. У второго была лысина, округлое лицо и трехдневная щетина. И сам он был плотного телосложения.
Руки обоих скрывали черные перчатки, так что их национальность нельзя было угадать даже приблизительно. Может, латинских кровей, а может, из южной Европы.
Про самого Рихтера коллеги-партизаны не раз говорили, что он не выделяется из толпы: «Ты же не блондин, а чернявый. Загоришь и сойдешь за местного. Есть и такие мексиканцы». Вообще-то он был темно-русый. Но так и вышло, на улицах он почти не выделялся.
Внешность их тоже была обычной средиземноморской. Макс попытался определить национальность сканером. Обычно работало, хотя и не со всеми этносами. Давало не гарантию, а вероятности. И обычно самая высокаяоказывалась верным вариантом. Он проверял со знакомыми – у 8 из 10 все было угадано точно. Представители некоторых народностей обижались.
Но на этот раз не вышло ничего. Похоже, они были окружены полем, которое вносило помехи в любые системы распознавания. Программа засбоила и зависла.
А их шмотки… Макс вспомнил название. Это был «плащ бегущего». Он же «кибер-плащ». С высоким воротником, в поднятом виде закрывавшим лицо, с магнитной застежкой, но без подкладки. Выглядел, как одежда героев книг Филиппа Дика. Но кто эти книги читал? Да никто, кроме ретроманов. А вот фильмы с эстетикой «киберпанка» видели многие, а в игры и вирки играло и того больше народу.
Модельеры популяризовали эти плащи в коллекции 2042 года, в сочетании с черными очками, стилизованными под VR-очки. Тогда на подиумах высокой моды мужчины в таких плащах (и в меньшей степени – женщины, а также лица с промежуточным гендером и не определившиеся с оным) заменили обычных для мира haute couture существ в светящихся стрингах, шотландских килтах и африканских бурнусах.
«Господи, почему эту хрень я вспоминаю в такой момент?» – подумал Макс, вставая и отряхиваясь.
– Дурья твоя башка, Паблито. Я говорил – мочить «скелета» первым! Из «рельсы». Он мог наделать дел, – человек с роскошной шевелюрой повернулся к напарнику.
– У меня все было под контролем, Пабло, – ответил лысый. – Я знал, что его снимет Сильвио.
Они оба перевели взгляд на человека в форме офицера.
– А я знал, куда стрелять, амигос, – ответил лже-офицер, забрасывая в рот пластинку бабл-гама. – Брат работал на заводе, где такие железяки собирали. Это же «Мул», а не «Мастодонт». Дешевка.
«Мул»? Макс знал такой экзоскелет. Бычья сила, но защита только от производственных травм. Зато можно свернуть руками, как блинчик, канализационный люк. Несмотря на мирную направленность, иногда применяется как бюджетный вариант боевого силового костюма. Иногда привариваются нештатные бронеплиты. Но здесь обошлись пластиной из легкого металла. Есть видео, как из «Мула» стреляют, держа на весу тяжелую авиапушку. Генератор достаточно мощный, чтобы питать вращающийся блок стволов.
Недавние пленные только приходили в себя. Осторожно поднимались, отряхивались от сора, ощупывали синяки и раны. Они еще не могли поверить, что смерть миновала.
– А ну поднимайтесь, красны девицы! – поторопил их резким окриком тот, кого звали Сильвио, продолжая жевать жвачку. – У нас полно работы. Кидайте удобрение в яму. Да, я про жмуров.
Макс и его уцелевший товарищ принялись помогать остальным выполнять эту просьбу. Или приказ?
Оружие складывали в две кучки: отдельно «энергию» и отдельно «порох».
Покойников было двенадцать. Среди мертвых карателей в пропитанной кровью черной «эсэсовской» форме затесались двое в сером пятнистом городском камуфляже. Из огнестрельного оружия у них был FN-FAL, сто двадцатый «Калашников», пулемет, принадлежавший негру, одна М-16 и одна AR-15. Последние внешне похожи. Остальное – «энергия», разные модели рельсовых винтовок от «Эдисона». Но все это хайтековское оружие бесполезно, подумал Макс.
– Кто вы такие? – спросил Максим, осмелев. – Мы с Раулем бойцы «Авангарда». От команданте Ортеги. Остальные не при делах, попались случайно. А вы кто? Подпольщики? Или силы безопасности, которые перешли на сторону народа?
– Просто люди, – туманно ответил «конский хвост», которого звали Пабло. – Сильвио, мы можем рассказать ему?
Фальшивый офицер кивнул. Казалось, он погружен в себя, но Макс догадался, что он или изучает карты, или прослушивает что-то, или ведет переговоры.
Эти двое говорили на испанском без акцента. Но выговор у них был не мексиканский.
– Вообще-то мы из Колумбии, – флегматично пояснил второй, крупнотелый, и, увидев на их лицах недоверие, добавил: – Нас сюда перевели недавно, на стажировку. А раньше мы были «чистильщиками» в Боготе.
– Мафия?
– Да какая к чертям мафия? Полиция. Когда суды не справлялись – чистили столицу, Боготу, от барыг, а заодно от воришек, бомжей, нелегалов, педиков, проституток…
– А проституток-то за что? – не сдержался один из хулиганов, таскавших окровавленных мертвецов за ноги. По остальным категориям возражений у него не возникло.
Все это звучало дико. Но Рихтер подумал, что если бы его хотели обмануть, придумали бы что-то более удобное. И он слышал, что ультраправые правительства южного материка поощряют упрощенное правосудие, но не знал, что это делается так явно.
– Ну… мы подходили к работе избирательно, – отвечая им, лысый Паблито открыл дверцу машины и начал копаться в салоне. Широкая спина мешала увидеть, что он делает, но Максим разглядел внутрп какое-то устройство, похожее на баллоны с проводами. – Мы давно поняли, кто настоящий враг. Те, которые сидят в этих башнях и ночуют в районах за высокими заборами. А этих пропащих людей мы жалели. Но жить-то надо? У нас тоже семьи. И вот вчера нам выдали гауссовки и приказали стрелять на поражение по толпе.
Многие называли этим словом рейлганы или рельсовые винтовки, но это было неправильно. Просто когда-то умельцы действительно пытались сделать ускорительное оружие, основываясь на принципе Гаусса, а одна старая игра обессмертила это название.
– Так вы с разрешением на убийство? – переспросил Максим.
– Ну ты и фантазер. Ретро обсмотрелся? Раньше чистка была неофициальная. А когда началось ЧП, нам дали право действовать в критической ситуации, исходя из приоритетов, – нетерпеливо объяснил «конский хвост». Речь у него была грамотная и ясная. – Но мы решили, что наш приоритет – служба народу, а не кучке жирных котов. И многие наши коллеги тоже так поступили. Есть, конечно, и твари. Но мы с ними разберемся.
Лысый закончил свои манипуляции с машиной и отошел в сторону, вытирая руки.
– Хватит! Потом потрындим! – отрезал тот, кто выдавал себя за офицера. – Значит, так, салаги. Меня зовут субкоманданте Сильвио Хименес. Я Нефтяник.
Макс смотрел на него, слегка остолбенев. Тот самый Нефтяник! Нет, этот человек был настоящим офицером. Но офицером Революционной армии. Первым, которого Максим увидел вживую, не считая Ортеги. И он тоже был из Второй интербригады. Еще была Первая, но она действовал где-то на севере, вдоль Рио-Гранде. Важная фигура.
– Итак! Внимание всем! – зычным голосом объявил Сильвио, который явно был старшим из троих. – Кто не готов воевать за свободу- прячьтесь под юбки к своим телкам! Вас никто не осудит.
Несколько парней переглянулись – видимо, предложение было заманчивым в сравнении с риском поймать пулю в этой мясорубке… но, видя, что никто не спешит показать спину, ни один не ушел. Особенности южного менталитета. Поодиночке можно струсить, а на миру и смерть красна. Это не Европа.
– Хорошо, hermanos! – он называл их «братишками». – Вооружайтесь. Не берите энергопушки! Они заблокированы по отпечаткам, и телеметрия уже передана на спутник. Возьмите «порох». Эти чистые, потому что неуставные. Они ими владели не очень легально. Мы проверили, жучков нет. Нет, броники не снимайте с этих кабанов! Они тяжелые, а нам бежать.
Через пять минут все, кто уцелел в бойне, представляли собой уже не беспомощных жертв, а вооруженный, хоть и довольно бестолковый отряд. Даже пулемет чернокожего, лежащего в канаве вместе с коллегами, белыми и метисами, – нашел место в их арсенале.
– Так, время – деньги! Надо уходить. А то дождемся дронов, опергруппы, а то и удара с неба. Видите агрегат, новенькие? – лысый агент в плаще (кажется, его звали Пабло… или Паблито?) достал из кармана вещь, похожую на древний КПК. – Он активирует… ну… как вам по-простому разъяснить? Подавляющее поле. Пока вы в нем – в радиусе десяти метров от нас – вас невозможно обнаружить визуально с большого расстояния. Вы видны только вблизи. И электромагнитно тоже прикрыты. Но если выйдете за этот волшебный круг, амигос, то сразу умрете. Вас увидит любая оптика. В том числе из космоса. Пойдем пешком, тут недалеко. Главное, не отставайте. Мы знаем короткую дорогу.
И они побежали. А корейский минивэн между тем тронулся с места и поехал в противоположном направлении. Водительское сиденье было пустым.
Через десять минут они перешли на шаг, петляя по кустам и заброшенным полям, продираясь через заросли акаций и перелезая через полусгнившие заборы и груды битого кирпича, сторонясь обитаемых домов, где горел свет. Здесь, как и в любом регионе периферии, был свой небольшой «ржавый пояс».
В небе пролетел, набирая высоту, тяжелый самолет. При виде его все напряглись, хотя было ясно, что это пассажирский, – или даже, если быть точным, военный транспортник, а не штурмовик. Хотя и он мог иметь пулемет и, может, был способен превратить их в фарш на бреющем полете. Но вряд ли станет снижаться для поиска. Он держал курс на северо-восток, в сторону океана.
А ведь еще вчера самолеты взлетали из аэропорта один за другим. Сегодня же за день это был первый. И цепеллины давно не летали. С того самого момента, как обстреляли один из них, и тот чудом ушел на посадку.
Надо сказать, темп чужаки задали очень тяжелый. Все, о чем думали новенькие, – как не отстать от этой троицы, в которой все казались двужильными. Потому что несколько раз над ними проносились, словно вороны, черные дроны. Ни один не заметил и не атаковал их, будто защищенных невидимым куполом.
– Нас придали в помощь карателям из «Pyramid Products». Нас, «матадоров» и местную полицию, – не сбавляя темпа, объяснял «конский хвост». – Но те тоже особо драться не рвутся. Ссут. И при первой возможности дают деру.
– Эх, вот раньше были времена, – кивнул лысый. – Дед рассказывал, что человеку в полицейской форме был почет. А сейчас… крысы трусливые. Боятся патлатых сопляков. Нет, я не про вас. И не про нас. Мы не испугались. Просто паршиво это. Против своего народа воевать. Поэтому, когда получили сообщение от командира, что теперь подчиняемся Народному Городскому Совету, – то с чистой душой обезоружили этих мудаков в черном.
– Копов мы стараемся не убивать, – объяснил его напарник. – Они, как и шлюхи, стране еще нужны будут. А вот этих добровольцев, тореадоров или как их там… валим как бешеных собак.
Сильвио вдруг прислушался к звукам вечернего леса – или своего передатчика? – и посмотрел на наручные часы, проступившие на его запястье.
Максу показалось, что он услышал где-то далеко эхо взрыва. Худощавый партизан расхохотался, запрокинув голову, похожий в этот момент на пирата Карибского моря:
– Наша машина погибла смертью храбрых. Зря свиньи попытались остановить ее кордоном, лучше бы с воздуха расстреляли. Но она купила нам время. Скорее!
Видимо, в дистанционно управляемой машине была бомба. «А ведь то, что мог пострадать кто-то случайный, его совсем не тревожит», – пришла гаденькая мыслишка, но Макс прогнал ее от себя. Идет война, а в ней бывает collateral damage.
У этого типа явно была харизма, хотя Макс и не очень доверял таким народным вожакам. Может, потому, что успел против них повоевать.
Через пять минут в сером небе, которое заволакивали тучи, пронесся силуэт. Они сначала приняли его за ястреба, но никакие птицы такую скорость развивать не могут.
Дрон вдруг снизил скорость и пошел более плавно. По планирующему полету Максим узнал эту модель. «Eye-in-the-sky». Старший брат дрона «Волшебный глаз», чье название можно перевести как «Небесный глаз». Но более точным переводом будет словосочетание «Всевидящее око». Замедлял ход аппарат для того, чтобы провести детальную аэрофотосъемку местности.
– Сейчас я эту тварь сниму, – из кармана своего свободного, безразмерного плаща агент с «конским хвостом» извлек небольшой пистолет, похожий на антенну с рукоятью.
– Не стреляй, – остановил его второй. – Он нас не видит. А если уничтожим – сразу себя выдадим.
Покружив пару минут над ними, дрон улетел на восток, и больше они его не видели.
Они бежали на юг. Город закончился внезапно. Сразу за предместьями потянулась настоящая саванна. Или тут это зовется «пампасы»?
Они свернули со старой асфальтированной дороги на грунтовку. Их проводник явно знал, куда идти. Рихтер мог бы решить, что тот спятил, – ведь он вел их туда, где не было ничего, кроме прекрасного пейзажа отдаленных гор. Вот только Максим знал, что таких гор поблизости от Канкуна нет.
И вскоре они, словно в сказке про Буратино, прошли сквозь стену миража (ощутив слабое покалывание) и вышли по другую его сторону.
Под ногами была такая же трава, и тот же кустарник шумел вокруг. Но девственную красоту природы нарушали нагромождения автомобилей, старых телевизоров, компьютеров и другого железного хлама. Эти горы не тянулись до горизонта, как в небогатых, но огромных мегаполисах типа Лагоса, которые вообще не могли себе позволить переработку мусора, и свалки превращались там в целые микрогосударства.
А этот штат был не настолько густо заселен, и часть мусора явно перерабатывалась. Навскидку Максим оценил площадь райончика в десяток квадратных километров. Ни в одном путеводителе для туристов его не было, и понятно почему.
Огибая настоящую стену из поставленных одна на другую машин – некоторые были раритетами из двадцатого века, вытесненными на обочину жизни, когда цена бензина превысила цену зарядки, – они вышли к месту, по сравнению с которым предыдущая глушь была просто парижским Лувром.
Д-реальность о его существовании просто не знала, определяя только отдельные элементы вроде растений и камней. Да еще иногда жизнерадостно предлагала купить новый «Мерседес» или «Форд» при взгляде на скелеты полуразобранных автомобилей. Про все остальное говорила – «нет данных» или «неизвестно». Улиц тут не было, номеров у домов не имелось, как и дорожной разметки. И дорожных знаков тоже. Не было и фонарей. Зато чадили несколько бочек, в которых горел мусор.
Нормального уличного движения заметно не было. Автомобилей они не заметили, кроме двух, оба были старые полноприводные джипы. Зато проезжали мотоциклы, даже парочка грузовых, которые Рихтер видел в Азии, где их использовали моторикши. Мотоциклы были старые, тарахтящие – колеса со спицами, без моторов внутри обода. На некоторых из них были явно не электрические двигатели. Конечно, бензин дорог, но его заменители стоят подешевле. Плюс топливо можно было гнать самому из отходов… или воровать у тех, кто гнал.
Беглецы сбавили шаг и теперь шли колонной, не обращая внимания на проезжающих и редких прохожих. Конечно, шли не с оружием в руках. Для автоматов нашлись несколько спортивных сумок. Встречным как будто бы тоже не было до них дела, несмотря на раны, синяки и порванную одежду (кровь с лиц они как смогли оттерли). Секундный взгляд – и всё, разминулись. Наверное, нет ничего удивительного в том, что плохо одетым лоточникам, поденным рабочим и тем, кого статистика называла «неквалифицированные работники сферы услуг», а также их замотанным женам с сумками было важнее вернуться побыстрее домой в этот вечер. А не разглядывать группу подозрительных и опасно выглядящих незнакомцев, покрытых свежими ранами и с баулами в руках.
Тут не было мегафабрик, где можно не встретить ни одного человека, даже если бродить по цехам целый час. Но туристический Канкун мог даже в кризис занять много рабочих рук, правда, в основном работой на невзыскательный вкус. Минусом было то, что нормальное жилье стоило тут зверски дорого, как и аренда. И все это было еще до кризиса и войны, которая усугубила все проблемы в разы.
Темнело быстро.
В куче хлама в овраге, с которой Максим спугнул большого черного кота с порванным ухом (паршивец, видимо, почувствовал взгляд, пронзающий темноту почти как его собственный), лежали артефакты компьютерного прошлого, по которым можно было изучать историю. Корпуса системных блоков – некоторым было минимум полвека, – мониторы, телевизоры, наушники, чьи запутанные провода напоминали червей. Старые проигрыватели дисков, названия которых давно забылись. VR-очки. Все это было поломанным, но не разобранным по винтику в поисках ценных элементов, как сделали бы в Африке или Индии. Значит, крайней нищеты тут не было, а может, было больше лени, чтобы не заморачиваться копеечной добычей. Тут же окислялись под жарким солнцем и разбитые роботы. Эти уже были выпотрошены более основательно. У одного были женские ноги, облезшие и выцветшие.
Дорога пошла вниз под уклон.
На крышах хибар, стоящих в низине, тут и там виднелись панели, похожие на соты. Их тут закрывали решетками и сетчатыми щитами, хотя это и приводило к потерям мощности. Зато камнем не разобьют. А вот ветряков не было. Только на нескольких домах, которые выделялись богатством и кичливой цыганской роскошью и были обнесены трехметровыми заборами. Видимо, лопасти часто вандалили и их могли позволить себе только местные криминальные лорды. А солнечники сделать ударопрочными проще.
И все же у этих лордов было что-то вроде патриотизма в душе, если остались жить там, где родились, а не переехали в добропорядочные комьюнити. Ведь вполне могли. Отделка одного из особняков навскидку стоила не меньше полумиллиона глобо.
Беглецы обошли их на большом расстоянии.
Району этому было уже лет двадцать, как сказал один из канкунцев, поэтому тут вполне могло вырасти целое поколение, кто-то, может, выбился в люди и уехал. Но большинство остались здесь, где вершиной карьеры был мафиозный дон.
В остальном можно было подумать, что на дворе двадцатый век, в Чили правит Пиночет, а в Аргентине – хунта. Впрочем, «камарилья» из Мехико, по расхожемумнению, была как раз-таки хунтой.
На небе можно было рассмотреть все богатство южных созвездий. Здесь этому не мешало световое загрязнение. Электричество тут экономили. Максим нашел Полярную звезду, гораздо ниже над горизонтом, чем привык ее видеть.
Несмотря на темноту, им все равно попадались дети, и никакой ювенальной юстиции до них не было дела. Чумазые пацаны, среди которых были минимум две девчонки, такие же коротко стриженные, дрались на палках и бегали туда-сюда в пыли, как стая кур. Один, самый маленький, таскал за собой поломанного японского робота-пса, у которого не хватало лапы, а двигались только мордочка и глаза. Максим сначала принял собаку за живую и поежился.
Молодежи по пути им встречалось больше, чем взрослых. Демографический переход властен над всеми, и, конечно, вряд ли в семьях тут было больше трех-четырех детей. Но не сравнить со «старыми» странами Запада, где было от силы полтора. Тут Рихтер поправил себя – Севера. С географической точки зрения это место было настоящим западом. А вот с культурной… в остальных районах Запад точно был, но не в этом. Впрочем, в таких местах – а Максим посетил их много – была и своя прелесть… хотя жить тут он вряд ли захотел бы. Его временами умиляла, но чаще раздражала простота и непосредственность. Где-то в мешанине улочек, в одном из дворов, скрытом растительностью, смеялись в голос и пели развеселую песню. Звучала гитара… испанская, Рихтер когда-то учился на такой играть. Люди веселились. Похоже, тут это случалось чаще, чем в «чистой» части города.
Но было еще слабо давящее чувство, что за тобой наблюдают… Рихтер презирал людей, которые верят в мистику, но доверял своей интуиции, то есть бессознательной работе запасного процессора.
Нет, все чисто. Наблюдают, но обычные люди, причем непрофессионалы. Обычные местные. Ничего общего с тем ощущением, которое не покидало его в последний месяц в Британии и Северной Америке, не ослабело на Ямайке и было с ним всю дорогу сюда. А так ли уж случайна была встреча с «матадорами», черт возьми?
«Случайна. Иначе я был бы уже мертв».
Их проводила взглядом подозрительная компания, подпирающая стены старой хибары из чего-то похожего на фанеру… видимо, подпирали, чтобы та не разрушилась от ветхости. Многие из них были метисы. Характерная индейская форма черепа, большие носы и близко посаженные глаза. У троих были золотые амулеты со знаком глобо и широкие рэперские штаны. А еще к ним каким-то образом просочилась славянская мода сидеть на корточках. Наверно, из сетевых мемов. А может, независимо возникла.
Они курили что-то и жевали жвачку. Среди них возвышался чернокожий здоровяк в блестящей куртке из материала, похожего на атлас, и таких же штанах, с узором из арабской вязи на спине. Похоже, борец или боксер, вон как разминает кулаки.
Сломанный и криво сросшийся нос, расплющенное ухо, старые шрамы на лице, во рту имитация железных зубов. Может, он и добрый человек, но связываться с ним не хотелось, и дело не в расовых предрассудках. Силовые виды искусства тут были популярнее квантовой физики. И здесь легко поверить в сорок процентов безработных. Может, занятия у этих людей были, вот только специфические. На коробке от сублимированной лапши лежало мачете, хотя никакой сахарный тростник поблизости не выращивают.
Максим вспомнил, как в Лос-Анджелесе в районе Санта-Моники на них с Эшли напали грабители. Ему тогда пришлось применить пару приемов, усвоенных на курсе боевой подготовки. Но тут этих грабителей самих бы раздели до нитки. И будь он обычным гражданином, он никогда не пошел бы в такое место ночью.
Но со свойственным всем хищникам инстинктом самосохранения, компания у лачуги даже не попыталась к ним приблизиться. Несколько быстрых взглядов в их сторону, только и всего. Поняли, что есть на свете и поопаснее, чем они.
Где-то далеко, наполовину скрытые корявыми постройками, терялись в дымке огни туристического кластера. Далекого, как небесные созвездия или другие галактики.
Впереди расстилался лабиринт кривых, непонятно куда уводящих улочек. И никакие миражи грязь и разруху тут не маскировали. На бумаге этого района не существовало, и земля под самостроем вряд ли находилась в собственности жителей. Поэтому мусорных баков тут не было, и мусор вряд ли вывозился. Органическими отходами кормили живность, все, что могло сгнить, использовали на удобрение. Огороды тут тоже были. Но все, что не могло разложиться, оставалось тут навсегда. Тот мусор, который нельзя было использовать повторно, сваливался в овраги и каверны. Все это Максим уже видел в Африке, но не ожидал увидеть в пафосном туристическом городе. Конечно, в небогатых странах северо-восточной Евразии тоже можно найти подобные трущобы, но там дома покрепче, потому что зимою сдохнешь от холода в таких постройках из жести и досочек. И мусора чуток поменьше.
Посреди улицы развалилась стая облезлых дворняг… а может, и хозяйских собак на свободном выгуле. На капроновых веревках и прямо на спутанных проводах, натянутых между старыми столбами и просто жердями, сушилось белье, похожее по большей части на застиранные тряпки. Рядом с «улицей» дома были еще получше, а дальше от прохода теснились шалаши, обтянутые пленкой, и дикие конструкции из деревянных ящиков и жести, крытые рулонными материалами и старым брезентом.
Где только люди не живут… Впрочем, такая вторичная трущобная урбанизация имелась даже в благополучной Франции, в районах, где жили мигранты с других берегов Средиземного моря.
Внутри в некоторых хибарах наверняка не так уж убого. Сделан ремонт, стоят купленные в кредит вещи, иногда недешевые… хотя их и воруют периодически. У многих наверняка были и машины, только хранились они в арендованных гаражах в «чистой» части города, либо, если их нельзя было продать даже на запчасти, просто стояли под открытым небом, Власти с этим, понятное дело, боролись, и такие авто попадали на эту же помойку. А из нее в виде запчастей иногда возвращались на дороги. Вечный круговорот железа в природе. Но в целом внешность часто была обманчива, и обитали в таких местах даже свои миллионеры. Вот только род их занятий часто не стыковался с законом.
Эта прикладная социология позволяла Рихтеру чем-то занять голову, пока ноги были заняты ходьбой, в которой он легко обогнал бы, и по скорости, и по выносливости, всех попутчиков. Кроме, быть может, двоицы в плащах. Эти вообще не знали усталости.
Чем дальше на юг от города, тем более дикой становилась местность. Вместо домов уже то и дело попадались палатки, возле одной горел костер и сидел кто-то, накрывшийся пончо и слегка раскачивающийся, как метроном. Возле другой палатки стояли дамы пониженной социальной ответственности, их породу Максим определять умел, хотя они и были ему неприятны. Разноцветные волосы, сетчатые колготки, на ногтях узоры… но лица человеческие, а не кукольные, фигуры женские, а не силиконовые. Одна как раз набирала из колонки воду в пластиковое ведро, ее товарки курили и прокуренными голосами со смехом что-то или кого-то обсуждали. Дефицита воды в Мексике пока не было, в туристической части города из кранов она шла идеально чистой, но в таких местах пить ее без обеззараживания было одним из способов самоубийства.
Наконец, переулок закончился тупиком. Несколько домов, сколоченных из потемневших досок и обшитых рейками, – пародия на «одноэтажную Америку» – стояли по одну сторону. Здесь они шли за престижное жилье. Четверка хмурых мужчин сидела за столом на пластиковых стульях и играла в какую-то настольную игру. Детей тут не было.
– Это фавелы? – спросил Максим.
– Запомни, Alemán, – полушепотом произнес Сильвио. – Фавелы в Бразилии. В Мексике, как и в моей Венесуэле, есть барриос, но это не оно. Это просто лагерь. El campamento. Имени героя-революционера Эмилиана Сапаты.
– Кто тут живет? Бездомные?
– Бомжей тут тоже нет, друг-немец, – вопреки вежливому обращению, голос Хименеса стал колючим. – Тут не какая-нибудь Англия. Любой, кто живет под небом, имеет дом. А в этом лагере живут сортировщики мусора… и другие вольные люди.
Макс кивнул. Ему уже надоело, что его называют немцем, ему чудилась в этом неприязнь. Хотя он называл им свое имя. Еще больше надоело, что его отчитывают как мальчишку. Но он давно понял, что народ тут обидчивый и за свою землю может глотку порвать. А ведь Хименес был даже не мексиканец, он заступался за страну дальних соседей! Разве что общих с ним корней. Ясно, что гадостей от чужака не потерпят, даже если сами могут ругать на чем свет стоит. И поэзии тоже не чужды. «Каждый под небом…». Надо запомнить.
Нет, конечно, жизнь тут не мёд. Но есть задницы мира и похуже. Уж Макс-то это знал. Все части бывшей Нигерии, Сьерра-Леоне, Либерия, Эфиопия, Бангладеш. Аравия, кроме оазисов. Бывшие курортные острова, которые после истощения биосферы были вынуждены освоить бизнес по разборке ржавых кораблей. Да даже в Лиме, Каракасе и Боготе были трущобы куда страшнее.
Из-за забора зарычала собака в шипастом ошейнике. Хорошо, что на привязи, потому что челюсти, как у крокодила. Похожа на питбуля, но, видимо, помесь с дворнягой. Скорее всего, никакой генной инженерии, чистая уличная вязка и естественный отбор. Бойцовых собак тут любили даже больше, чем бойцовых петухов, парочку которых Макс, кстати, тоже заметил на соседнем участке за проволочной загородкой. Там, нахохлившись, сидели мощные голенастые твари с плотно прилегающими к телу перьями. А вот тут уже не обошлось без лабораторного вмешательства. Ни дать ни взять – маленькие страусы или велоцирапторы. Такой шпорой можно распороть живот даже борцу сумо. Когда он проходил мимо, существа встрепенулись, захлопали крыльями и проводили его налитыми кровью глазками. Надо же. А ведь любые бои животных во всем мире под запретом.
На стене из рифленого железа переливалось разноцветное граффити. Тоже с незабываемым колоритом. Какой-то бог из пантеона ацтеков, по виду весельчак и пьяница, заливал в себя что-то из глиняного кувшина, одновременно обнимая женщину, скорее всего смертную, судя по испуганному лицу. Тут же воинственный Че Гевара с сигарой и автоматом, смуглокожий Иисус-пастырь с посохом и Смерть с косой. Четыре властителя разных сторон краткой и тяжелой человеческой жизни.
Другая картина, нарисованная очень тщательно обычной краской, изображала робота Бендера из мультфильма «Футурама», в голову которого был воткнут украшенный перьями каменный топор. Точнее, не просто каменный, а из черного обсидиана. Видно было, что свободного времени тут у людей хватает, потому что фактура камня была выписана очень натурально, с бликами и трещинами.
Трансконтинентальный морской контейнер использовался под жилье, и кто-то там внутри хорошо проводил время – раздавались хохот, восторженные крики и сочная испанская матерщина. Из допотопной колонки на столбе доносились звуки веселенькой этнической музыки, скорее всего, на хинди.
И вот тут оказалось, что никакого тупика впереди нет, а есть проход дальше. Просто ворота, открывшиеся перед ними, трудно было отличить от куска стены.
Полноватая мулатка, довольно миловидная, если бы не одевалась так аляповато – серебристые микрошорты, леопардовый топ – появилась из ниоткуда. Она сначала бросилась Сильвио на шею и смачно поцеловала его. Парочка обменялась серией острот, которые заставили бы моралистов заткнуть уши. Потом женщина дала Хименесу канистру воды и полотенце. Партизан осушил кружку воды и знаком приказал новоприбывшим следовать за собой.
– Ну, вот мы и пришли!
Четверо игроков в настолку (похоже, это были шахматы) проводили их внимательными взглядами, как и старик в пончо из палатки. Но, заметив Сильвио, сразу потеряли к ним интерес и вернулись к прежним делам.
– Можете не липнуть ко мне, как индюшата к мамке, – сказал Сильвио. – Тут действует наша глушилка, и мой коммуникатор не нужен.
«Видимо, город еще в руках врага, если приходится отсиживаться в таком клоповнике и глушить все сигналы», – подумал Макс.
Сильвио Хименес, который больше маскировочный прибор не включал, вернувшись к своему худощавому грубому лицу, так не похожему на маску толстого майора, слегка шлепнул девушку по заду. Но та не побежала заявлять на него в полицию, а зарделась и засмеялась, ответив ему в игривом тоне. Видимо, с его стороны это было привычное ухаживание.
Макс включил на минуту Д-реальность, которая снова работала в полном объеме, и тут же пожалел. В дополненной реальности стены были изрисованы отборной похабщиной. Скелет, танцующий на ниточках, предлагал товар – как живой, так и порошкообразный. И все это на таком испанском, что Сервантес перевернулся бы в гробу. Тут были пожелания «платить бабки, если хочешь закинуться отборной колумбийской дурью и трахнуть кого-нибудь получше козы». Или валить отсюда к чертовой матери, если не желаешь ни того, ни другого, пока тебя самого не отымели.
Но все это, как вскоре оказалось, была маскировка. Тут был не притон, и никаких шлюх и наркоторговцев не было. А были самые настоящие подпольщики. Хоть они и не приветствовали друг друга фразой «Земля будет свободна!», а выглядели как бродяги и обитатели дна. Но здесь беглецы, до того чувствовавшие себя загнанными зверями, впервые ощутили себя в безопасности.
Налетал свежий ветер, воздух был сырой и слышался отдаленный галдеж чаек. Макс знал, что эти создания иногда очень громко кричат по ночам. Все говорило о том, что не так далеко к востоку находится море.
Пахло репеллентом от москитов, острым и пряным соусом, а под навесом вокруг костерка, в котором горел разный мусор и валежник, сидели человек десять самых подозрительных типов, каких только могло нарисовать воображение.
Они скалили зубы, смеялись, матерились и лопали из металлических тарелок что-то очень вкусное… хотя, скорее, просто Макс давно ничего не ел, и даже тушенка с консервированными бобами казалась ему райским кушаньем.
Невысокий лысеющий мужчина лет сорока, с голым торсом, в спортивных штанах, с помощью лазерного выжигателя украшал рукоять ножа – не мачете, но тоже зверски выглядящего – подробным изображением голой женщины, в которой Макс узнал одну из звезд китайских виртуальных игр. Она выглядела как сошедший на землю ангел, но реального прототипа у нее не было. Чистый дистиллированный идеал на основе фантазий миллионов мужчин.
– Садитесь, компанерос, – Сильвио указал им на место под большим тентом. – Гаврила! Отложи, блин, свое художество и посмотри новеньких. Кажись, нескольким досталось.
– Да вижу, – ответил тот самый неопрятный мужик с лысиной, откладывая нож. Хрустя суставами, он натянул полосатую майку и надел прибор, похожий на VR-очки.
Вся диагностика заняла у него минут пять, за это время он обошел вокруг кучки раненых, возле некоторых задерживаясь чуть дольше.
– У этого парня сильная аритмия. Последствия электротравмы, – объявлял он то и дело. – И ожог второй степени… А вот у этого повреждения лицевых костей. Так… тут сломана челюсть. А тут травмы хрящевой ткани носа. А у остальных только ушибы, пусть не охают и не прикидываются, слабаки. Этих в медпункт. А остальные пусть гуляют. Добрые попались каратели, обычно бывает жестче. Или они сразу убивали, а не мучили?
– Да, они многих порешили. Но уже никого не убьют, – ответил Сильвио. – Мы для них стали матадорами.
Через мгновение в руке у доктора оказалась штуковина, похожая на шприц-пистолет или большой канцелярский корректор. Он «закрашивал» раны желтоватой полосой – заплаткой из коллагена и фибрина. Хорошая штука. Даже шрамов не останется.
Получив медпомощь, вещевое довольствие и провиант (в котором помимо консервов были и свежие пирожки эмпанадас, чье название подсказала рамка Д-реальности), новички были разведены по разным палаткам и тентам. На лагерь опустилась ночь, но огней почти не зажигали. Только в медицинской палатке горел свет, да пара огоньков по периметру, вдоль такого же «мусорного», как и все тут, забора.
Где-то работал генератор, но не дизельный и не бензиновый.
– А жаль, что Селим не выбрался. Пусть Аллах будет милостив к его душе, – услышал Макс голос рядом с собой, когда уже устраивался в подвешенном на крючках гамаке. Это был Рауль, его уцелевший напарник по тройке ликвидаторов. Он имел, помимо христианского, еще и длинное индейское имя. Такое длинное, что нельзя было поверить, что он обычный крестьянин-сапатист, а не кастильский аристократ. Впрочем, вряд ли у испанцев из Кастилии бывают индейские имена.
Максим кивнул, но от предложения пожевать лист какого-то растения, который протянул ему товарищ, отказался. Он и сам не заметил, когда немолодой индеец зашел в палатку. Тот курил трубку, едкий дым которой щипал ноздри. Но местные не возражали. «Зато сдохнут все москиты», – шутили они. Кроме них в палатке было еще четверо. Рауль, которого и здесь уже называли Пастухом, успел поделиться с партизанами своим жевательным зельем, и те его зауважали. Но листья коки (если это была она) они заварили в плошках кипятком и пили этот напиток как матэ, а не жевали. А вот трубку он никому не предложил.
– Хорошо ты ответил этому гринго, – похвалил Максима пожилой автохтон.
– Он был не гринго, а русский.
– Какая разница. Все подонки немного гринго. И у них не больше чести, чем у койота.
Выдав эту глубокую философскую мысль, достойную Кастанеды, меднолицый коренной житель этого континента надолго замолчал, втягивая и выпуская дым и наблюдая через ставший прозрачным прямоугольник в стенке палатки за далекими звездами. Птиц не было слышно, но где-то стрекотали сверчки. Или цикады? Рихтер привык к экзотическим краям и их фауне. В последние годы он бывал в таких местах едва ли не чаще, чем в умеренном поясе. Но отличать этих тварей не научился и даже не помнил, кто из них учил жизни Пиноккио в сказке.
«А какая у нас была литература! – вспомнил он бабушку. – „Буратино“ в сто раз лучше „Пиноккио“, „Волшебник Изумрудного города“ на голову выше „Волшебника из страны Оз“, а ихний Доктор Дулиттл с нашим Айболитом рядом не валялся…».
Германская ветвь семьи смотрела на это косо, но помалкивала, зная нрав бабули. Теперь Максим вспоминал и ее, и свое детство в Бремене – тоже городе из сказок, в реальности куда более прозаическом, – как далекий сон. Казалось, прошло целых полвека, так много всего случилось.
Перед сном надо было застегнуть противомоскитную сетку. Самой страшной напастью в этих краях были именно москиты, которые кусали молча, но еще злее северных таежных комаров Евразии. Правда, тут недалеко море, так что их не должно быть слишком много. Но и бродячие муравьи доставляли много хлопот, поэтому не стоило спать на голой земле. Видимо, даже в этом курортном уголке с экологией теперь не все в порядке. Десять лет назад, по словам местных, ничего подобного не было.
Селим – так вот каким было настоящее имя их товарища, который называл себя Сальвадором. Кто он был – араб, турок или курд? Интересно, каково это – поехать на другой конец света воевать, когда у тебя дома тоже жизнь не сахар?
Максим не знал. Сам он уехал от мирной и сытой жизни, проблемы которой – подсчет калорий в еде, выбор банка, чтобы взять кредит, и интерьера для гостиной – казались сейчас смешными. Но не жалел ни о чем.
Уехал от женщины, которая когда-то значила для него много, а потом если и не предала, то показала свое истинное лицо. Хотя, конечно, дело было не в ней. Просто Максим чувствовал, что делает теперь свое самое важное дело. Когда он узнал, что есть в мире уголки, где жизнь похожа на ад, то понял, что не сможет жить иначе, чем сражаясь с этим. И все последние месяцы, пока в нем боролись конформизм и эта тяга, древний призыв бросить все и поехать в военный поход, – казались только подготовительным периодом к настоящей жизни, которая началась теперь.
– А ты чего замолчал, новенький? – спросил бесцеремонный Гаврила. Доктор был старшим по их палатке. – О чем думаешь, Макс?
– Спорю на свои zapatas, про девчонку, которую оставил, – за него ответил молодой разухабистый партизан, которого «матадоры» должны были бы расстрелять следом за ним. Звали его Диего. Ботинки, на которые он собирался спорить, были обычными шлепанцами-«вьетнамками».
– И что, ждет она тебя? – индеец серьезно посмотрел на Макса из-под редких бровей.
Все остальные повернулись в его сторону и, казалось, затаили дыхание. В темноте, чуть добавив освещения взгляду (сами глаза при этом не светились, как было с более ранними моделями линз), немец увидел их заинтересованные лица.
– Дьявол ее разберет, – Макс уже чувствовал раздражение от местного менталитета. Там, где он жил или работал раньше, никто так не лез в душу.
– Не поминай нечистого, – худой партизан, с которым Макс еще не успел познакомиться, поправил нательный крест. – Если любит, значит ждет. Может, споем? Пожрать теперь дадут только завтра, чем еще заняться, если не петь?
Макс попытался возразить, но уже начали искать гитару. Когда ее не оказалось – командир конфисковал, – кто-то включил запись прямо из чипа в ладони, на манер караоке. И три голоса запели отличными, почти оперными тенорами песню про несчастную любовь. Нет, не пеона к дочери плантатора, а сына одного мафиозного дона к дочери его конкурента. И следующие пять минут пришлось все это терпеть.
Слава богу, когда песня была в самом разгаре, за брезентовой стенкой раздался гневный рык субкоманданте:
– А ну заткнитесь, дармоеды! Петь будете в Канкуне! Если живы останетесь.
Пришлось всем отправиться на боковую.
На душе было неспокойно, и Максу не спалось. Он думал о прошедшем дне и опасностях, которые им угрожали. Они были близко к городу. Он не до конца доверял этому Нефтянику. Вернее, его талантам. Да, харизма у того была на пятерку, но как командиру Макс поставил бы ему трояк с плюсом. Он краем глаза успел увидеть, как расставлены посты, как ведутся другие режимные дела. А велись они плоховато… И уж слишком легко бывших пленников приняли в партизанский лагерь. А ведь то, что их чуть не казнили псы режима, не делает из них автоматически борцов за свободу. Предатели и трусы всегда могут найтись.
Конечно, со своим уставом не лезут в чужой женский монастырь. Он военспец, но пока не командир, даже в своем отряде, а тут и вовсе чужой. Ему доверяют, но не настолько. И он чужак. Бывший враг. Пока не дорос до того, чтобы давать советы.
Хотя, если на той стороне сражаются такие же криворучки, то шанс есть. А так, похоже, дела и обстояли. Странные вещи творились в Канкуне. Почему на улицах почти не было патрулей? Они проехали через два покинутых блокпоста. Такое ощущение, что полиция не особо держалась за город. Почему? И где Корпус? Почему не вмешивается?
К утру явился Сильвио вместе с «чистильщиками». Их было не узнать. Тот, кто помоложе, подстриг свою приметную прическу, а тот, кто постарше, наоборот, обзавелся коротким каштановым «ежиком» волос – возможно, накладкой. Так что оба стали похожи, как близнецы. Свои плащи они сменили на неприметную гражданскую одежду – светлые брюки, рубашки типа гавайских. Теперь они смахивали на туристов, а не на специальных агентов, которые хотят, чтобы все знали об их статусе.
Макс ожидал, что такие же шмотки раздадут всему отряду, чтобы просочиться в город и слиться с толпой, но вместо этого они получили потрепанный зеленый камуфляж, в котором, похоже, кто-то ходил по джунглям, когда самых старших из них еще не было на свете. Это говорило о том, что при штурме города они будут не лазутчиками, а теми, кто пойдет в лобовую атаку.
«Ну что ж. Делай что должен, и будь что будет».
Их построили. Тем, у кого не было трофейных автоматов, раздали новенькие. Несколько человек получили даже энергопушки. Другие, а не те, с места вчерашней заварушки. Если это и были трофеи, кто-то уже успел их взломать и разблокировать. Макс тоже получил пистолет и рельсовую винтовку. Индеец Рауль – «отбойник», чему радовался как ребенок и повторял, что всегда мечтал разносить гринго на куски. Словом этим он называл даже, скорее, не американцев, а просто плохих людей.
Именно эта детская простота и чистота, граничащая со звериной жестокостью, была той общей чертой, которую Максим видел у девяноста процентов товарищей. Но он, как учили психологи, решил принять их такими как есть.
Одного из вчерашних соседей по автобусу Максим не увидел на построении. Как потом оказалось, его забраковали. Может, он был засланный шпик, которого «матадоры» хотели расстрелять по незнанию. А может, просто ненадежный. Сильвио сказал, что его отправили домой. Эвфемизм?
Было прохладно. Где-то вдали слышались разрывы, похожие на канонаду, хотя незнающий человек принял бы их за гром.
Оказалось, что объединенное командование повстанцев назначило генеральный штурм Канкуна именно на этот день. И их освободили из плена совсем не для того, чтобы они прохлаждались.
Подразделение Ортеги было далеко, и вернуться к ним до окончания боевых действий было нереально. Вместо этого Макс без особых проволочек был переведен в отряд Хименеса. Бойцов его называли просто – «вильисты» (Villistas) – по имени их символа, революционного генерала и героя далекого прошлого. Это были люди, внешне страшные, но добрые и душевные внутри. Которые могли отдать последний паек своему, но пристрелить или прирезать чужого без раздумий.
У человека потоньше знакомство с новыми товарищами вызвало бы культурный шок, но Максим был готов к этому. Раньше среди его друзей и знакомых встречались биотехнологи, геронтологи, специалисты по гендерной этике, робототехники, генные инженеры. А таких людей, как тут в палатке, он видел только в перекрестье прицела. Но на мексиканской земле, еще среди партизан Ортеги, Рихтер почувствовал приобщение к седой древности, когда пожимал одну руку за другой, знакомясь с новыми товарищами.
Здесь народ был еще проще, чем в том отряде. И оказывалось, что перед ним то пастух, то охотник, то рыбак, то поденный рабочий, а то и вовсе сапожник… Руки у многих были мозолистыми и грубыми, как кора дуба. Впрочем, не у всех. У пятерых ладони были мягкие, хоть и не холеные, а ногти обгрызены. Про работу они говорили неопределенное – «там и сям», «время от времени». Было и несколько интеллигентов: учитель, врач, юрист. Но эти, как и он, смотрелись тут белыми воронами. Большинство пришло сюда с самого дна и этого не стеснялось.
С этими людьми в ближайшие недели Максим не раз и не два пройдет огонь и воду. Да и по трубам – хоть и не медным, полазить тоже придется. Вскоре и тот день уже казался сном, только страшным. Война, как выяснилось, только начиналась. И в Канкуне будет еще не один бой и не одна смерть, даже если считать гибель только своих, а врагов не учитывать.

Часть 2
Аутсайдеры

«…помимо роста протестных настроений социально-политического характера в секторах с низким индексом лояльности – во всех секторах наблюдается активизация криминально-террористического подполья и религиозно-политических подрывных элементов…
…среди радикальных организаций можно выделить так называемый „Всемирный Трудовой Авангард“ (World Labor Vanguard), как самое массовое и активно действующее как легальными, так и нелегальными методами левое движение».
Выдержка из аналитического доклада Службы Планетарной Безопасности о глобальных угрозах на 2059 год 

«Доводим до сведения наших сотрудников, что время допустимого визуального контакта снижено с 10 секунд до 8 секунд при разногендерном взаимодействии».
Из дополнений к Кодексу внутренней этики компании «Lufthansa-Transatlantik, GMBH», 2040 

– Рихтер! Сержант Рихтер! Сюда! – высоченный полицейский с красной повязкой на рукаве, в полном снаряжении, разве что без шлема, махал им рукой, укрывшись за кузовом бронированного джипа. – Да быстрее уже, ползете как черепахи!
Машина называлась «Бульдог», это был приземистый вездеход для специальных служб с модульным кузовом. Проект британский, а собирали их на заводах по всему миру. Имелись модели и на воздушной подушке, и на колесах-гусеницах. Но эта была с обычными шинами и с усиленным бронированием корпуса.
Максим поморщился, и вовсе не от беспардонности. На войне не до политеса. Просто он в очередной раз увидел, что местное разгильдяйство могло дать сто очков вперед даже славянскому. За все время в отряде почти никто не назвал его конспиративной фамилией Браун и позывным el Cazador, но все шпарили – и вслух, и по всем каналам связи – его настоящее имя с фамилией!
Он утешал себя только тем, что, если бы кто-то захотел убить именно его, давно нашли бы и ликвидировали.
А коп этот, лейтенант Мигель Фернандес, судя по всему, был неплохим парнем. Сам связался с повстанцами, первым разагитировал свой отдел настолько, что почти все его сослуживцы перешли на их сторону.
И, словно празднуя непослушание, отрастил трехдневную щетину на и без того зверском лице. Рихтеру даже стало неудобно за свой чисто выбритый подбородок. Тоже мне, геройпартизан. Но он привык и в полевых условиях быть аккуратистом. В свое время он не решился на процедуру по разрушению волосяных фолликул с помощью электролиза, очень популярную одно время в европейских странах. Поэтому теперь мог отпустить бороду, как кубинский «барбудос», и это при том, что у многих из местных они росли плохо, видимо, из-за индейских генов. Но Макс не хотел выглядеть как Бармалей.
Турель крупнокалиберного пулемета на крыше машины была повернута в сторону двухэтажного здания из серого бетона, спрятавшегося за невысоким металлическим забором. Было оно совсем небольшое, но его размер не соответствовал его важности.
«Policía Federal» – было написано на воротах, и эти же буквы светились красным на фасаде. Больше на всей улице не горело ни одной вывески. Д-реальность тоже не работала, поэтому мир казался непривычно пустым и ясным. Не было и прохожих. Даже уличные кошки куда-то попрятались.
В небе, где светили только звезды, тоже было непривычно пусто без огней реактивных самолетов и дирижаблей. Авиамаршруты обходили и те регионы, где шли вооруженные столкновения, и те, где власть захватили «незаконные вооруженные формирования». С мрачной иронией Рихтер вспомнил, сколько раз он слышал и использовал эту аббревиатуру НВФ в отчетах и донесениях, когда сам еще служил в «законных вооруженных формированиях».
За рулем машины сидел еще один коп, перешедший, как принято говорить, на сторону народа. Вообще-то в каждой стране Латинской Америки были свои сленговые слова для сотрудников полиции. Тут, в Мексике, самым нейтральным было el jura, «законник». Еще имелись другие, более обидные. Но Макс все равно мысленно называл полицейских в любой стране копами, тем более, что начальство у них было общее, несмотря на разную форму, звания и штатное расписание.
Пехота повстанцев до этого удачно выманила ложным отступлением из города половину «матадоров» и обрушила на них свинцовый ливень в серии засад в горах. Потом «на плечах обороняющихся», как говорили в старину про штурм крепостей, она вошла в город, но теперь продвигалась очень осторожно. Все-таки тут была территория противника. Уже в черте города появились первые потери от огня снайперов. Но прямого огневого контакта между основными силами пока не было.
До этого они наступали с юга на север, занимая квартал за кварталом и в основном не встречая сопротивления. Им пока везло, потому что на территории Канкуна у корпов и копов почти не было техники. Туристы люди нервные, и на курорте не очень радуются наличию на улицах танков и роботов-убийц, которых тут называли «терминаторами», хотя двуногих среди них не имелось.
Главной и пока единственной серьезной проблемой для герильяс стали толпы канкунцев, которые высыпали их приветствовать. На плоских крышах домов, куда обычно люди поднимались во время сиесты, где разбивались маленькие сады, было не протолкнуться. Лес рук поднимался над толпой. Только стрельбой в воздух и командами, усиленными громкоговорителями, удалось заставить людей покинуть опасные крыши. А вот с улиц зеваки убрались, только когда среди них появились первые трупы. Снайперы врага не дремали, хоть их и было немного. Судя по хаотичной стрельбе, от которой на одного убитого партизана погибало двое гражданских, это были те еще дилетанты. И вряд ли от такой стрельбы была ощутимая для правительственных сил польза.
Между тем планомерная зачистка освобожденных районов только началась.
Четверка бойцов-партизан во главе с Максом перебежками от одного укрытия к другому пересекли улицу и остановились возле того, кто их так настойчиво звал. Силуэт джипа скрывал их полностью. Уже почти стемнело, но пересекать открытое пространство никому не хотелось, хотя они и были в армейских бронежилетах и шлемах высшей защиты.
Отсюда до здания федерального полицейского управления Канкуна на проспекте Чичен-Ица было около тридцати метров. Их отделяла от него только пустая стоянка, на которой стояли развернувшийся боком полицейский минивэн и несколько патрульных электромобилей. В здании не горел свет, и жалюзи, явно не из простого пластика, были опущены.
– Сколько их там, лейтенант? – спросил небритого офицера полиции Макс.
– Человек двадцать. Вы собираетесь штурмовать?
– Да, мне дали разрешение. Мы тоже не хотели кровопролития, но выбора нет.
– Может, еще подождете? – здоровяк-коп с красной повязкой переминался с ноги на ногу, пытаясь разглядеть что-то в здании, – Я отправил им сообщение, но не отвечают, козлы.
Видимо, его линзы не обеспечивали такого «ночного зрения», как у Рихтера. Видя, что лейтенант мучается, но не сознается, Рихтер протянул ему маленький бинокль «ночного зрения».
– Нечего дальше ждать, – Макс поморщился. – И не ответят. Там остались те, кто уже определился. Кому терять нечего. Там не только ваши. Там еще эти сучьи «матадоры». У них у всех руки в крови.
– Но умирать и они не хотят. Пообещаем им жизнь.
– Попробуйте, лейтенант. Только не высовывайтесь на открытое место. У них могут быть если не снайперы, то меткие стрелки. Sharpshooters. Вы успели унести снаряжение?
– Почти нет. У них там абсолютно все.
– Хреново. Ну ладно, побудьте дипломатом, лейтенант. Только говорите им, как я вам написал. Слово в слово.
– Да ну вас к чертям собачьим! – Мигель зло отмахнулся от него. Видимо, его терпение вышло, и слушаться чужака-иностранца он не хотел. – Я сам знаю, как говорить! Я с этими мужиками десять лет служил. А вы…
Договаривать он не стал. Вместо этого высунул голову из-за укрытия и заорал:
– Парни, кончайте этот балаган! Вы к женам хотите или сдохнуть здесь за жирных ублюдков? Выдайте нам «матадоров» – и пойдете по домам. А после служебного разбирательства… будете восстановлены на службе этой, мать ее, Народной Власти. Или вас отпустят с миром, если не захотите служить! Решайте, парни.
Сам Максим собирался сказать по-другому. Примерно так: «Граждане, ранее являвшиеся сотрудниками полиции! Вы незаконно занимаете общественное здание, совершаете общественно-опасные деяния, покрываете деятельность лиц, подозреваемых в тяжких преступлениях против Мексики и всего человечества, препятствуете нам, народу, в осуществлении нашего конституционного права посетить общественное здание. Вы находитесь под гражданским арестом. Сдайте оружие и выходите с поднятыми руками».
Но у лейтенанта получилось даже лучше. Поэтому Макс был уверен, что это подействует.
И все равно неспокойно на душе. Что там на крыше? Спутниковой картинки уже не получить. Спутники больше не предоставляли информацию, хоть это было и дико, непривычно – ведь с самого детства они привыкли, что любую вещь или здание поблизости можно увидеть «с орбиты» в реальном времени, в любом разрешении и с любой высоты, будто подпрыгнув в небеса.
Лейтенант Мигель Типичная-ИспанскаяФамилия высунулся еще чуть-чуть. Скорее символически, словно мог видеть тех, к кому обращается. Хотя обращался он к черным непрозрачным окнам. И тут же очередь из рельсовой винтовки прошила насквозь его голову, которой не помог бы и шлем, даже если бы тот был. Лейтенант тяжело рухнул всем стодвадцатикилограммовым телом, умерев мгновенно, еще до того, как упал на землю. Из всех отверстий потекла кровь, окрашивая микропористый асфальт, который впитывал ее так же, как дождевую воду.
И сразу из окон верхнего этажа начали стрелять по вымершей улице, стрелять на малейшее шевеление тени. Стрелять в пустоту. Грохотал пулемет, щелкали обычные штурмовые винтовки. Выстрелы из электромагнитного оружия были почти бесшумны. В ответ им ударил турельный пулемет джипа.
Партизаны залегли. Макс успел заметить, как несколько пуль крупного калибра – или скорее снарядов – ударили в бронированный джип, и от каждого попадания тяжелая машина вздрагивала. Пулемет «Бульдога» какое-то время еще стрелял, но выше цели – по крыше, а потом и вовсе в небо. Видимо, водитель-стрелок был тяжело ранен или мертв, а его дернувшаяся рука сдвинула метку цели управляемого электроникой орудия. Но даже от этого была польза. Если кто-то был на крыше полицейского участка, они залегли, напуганные и оглушенные. И еще долго стреляли по машине, не понимая, что она уже не опасна.
Водителя машины вытащили, и он-таки действительно оказался убит.
«Огонь!» – скомандовал Макс через тактическую сеть.
И атака началась. Еще десять минут назад два небольших дрона-мультикоптера взлетели и зависли на высоте второго этажа в двух кварталах отсюда. И теперь, стабилизировав положение в пространстве, они начали стрелять из закрепленных в нижней части корпуса снайперских рейлганов.
Огонь крупнокалиберных и мощных рельсотронов производил ошеломляющий эффект – стекла не вылетали, а покрывались идеально ровными отверстиями. Точно такие же дыры оставались от попаданий в прочном железобетоне.
Повезло, что копы-перебежчики дали им «ключи» от этих машин, хранившихся на военном складе в соседнем штате Чьяпас. С большим трудом Макс убедил командование придать их штурмовой команде эти игрушки. Его предупредили, что, если хоть одну из них собьют, его поимеют. Гораздо более жестоко, чем за гибель людей, находящихся под его началом.
«Этих дронов всего два, – написал ему команданте Ортега. – За каждый ты отвечаешь головой, Рихтер. Помни, что они не размножаются. Береги их… и ценные кадры».
Пулемет добровольца из Сербии по имени Зоран бил по окнам. Ему вторили два 40-миллиметровых гранатомета в руках у других партизан, которые занимались тем же – выцеливали, откуда ведется огонь, и стреляли на подавление. Другого тяжелого оружия им не дали. Можно было бы просто сжечь этих паразитов из огнемета с термобарическим боеприпасом. Один легкий «Dragonfly» у них имелся, но разрешение на его применение пока не было получено.
Партизаны на крышах и на втором-третьем этажах домов по другую сторону улицы вели непрерывный огонь из стрелкового оружия по окнам Управления. Кроме отделения Рихтера, участок штурмовали еще человек тридцать добровольцев, но ими командовал их собственный партизанский teniente, парень лет двадцати пяти, который хоть и координировал свои действия с Максимом, как с более старшим и опытным, но отнюдь ему не подчинялся. Однако и Макс ему – тоже. Будь его воля, Рихтер постарался бы не подставлять их под прицельный огонь врага. Но уж очень они рвались в бой.
С помощью допплеровского радара Рихтер видел сквозь стены, ставшие прозрачными, силуэты врагов, как размытые красные пятна. А дроны должны были видеть их еще лучше. Они уже не висели в воздухе, а заняли позиции на крышах, как огромные кузнечики, что еще больше повысило кучность и меткость. На них была включена расцветка «хамелеон».
Но кто знает, какое зрение могло быть у врагов. Арсеналы полицейских участков обычно полны разнообразного оборудования. Поэтому маскировочная окраска могла их не обмануть, да и численность атакующих они могли знать с точностью до человека.
Вскоре из нескольких окон полицейского участка потянулись струйки дыма. Внутри, судя по инфракрасному профилю, что-то горело. Но это вполне могли быть и сжигаемые бумаги.
«Бумаги? Они в этой дикой стране еще используют бумажные документы?!».
А потом Максим вспомнил, что и в Корпусе мира все приказы и циркуляры в обязательном порядке распечатывались на бумаге, чего в частных фирмах не делали уже лет двадцать, в крайнем случае, применяя листы с умными чернилами, сберегая деревья. А «силовики» всех стран деревья не щадили, они и людей-то не жалели. Что поделаешь, инерция бюрократического мышления.
Тянулись минуты. Дроны меняли позицию после каждой серии выстрелов. Их снаряды прошивали и бронированные окна, и стены. Конечно, там уже все легли на пол, но даже это не могло полностью обезопасить обороняющихся.
То и дело вспыхивала перестрелка. Но скоро из здания почти перестали отвечать на огонь. Минимум четверо из них уже мертвы, подумал Максим, анализируя данные радара. Как он догадался? Трое не шевелились, а один и вовсе был похож на обрубок. Вряд ли он остался жив, потеряв конечности. Все-таки у дронов был неплохой калибр.
«Главное – уничтожить того, кто стрелял из тяжелой „рельсы“. Легкие экземпляры нашу броню и корпусы дронов могут и не пробить».
Внезапно входящий сигнал заставил Максима поморщиться. Обычное радио, прямо ему в ухо. «Немедленно начинайте штурм и зачистку! – пришел приказ от Ортеги, совершенно недвусмысленный. – Там в здании важные документы, которые надо захватить любой ценой!».
Говорил он своим скрипучим старческим голосом.
Максим понял, что сейчас прольется немало крови. Даже если их там осталось немного, они все равно перебьют кучу необученных добровольцев, впервые взявших в руки автоматы. «Перешедшие» копы тоже далеко не все умели штурмовать здания.
Куда спешить-то? Все, что хотели сжечь, уже сгорело. А все данные, которые можно стереть, эти гады уже удалили. И все носители разбили, если имели на это желание. Вот только имели они его или нет – зависело от состава обороняющихся в Управлении. Если копов там мало, то и до их секретов никому дела нет. Все-таки «матадоры» были частниками, и полицейские секреты к ним отношения не имели. Хотя… они сами могли быть в полицейских картотеках, учитывая, из какой накипи набрали этих провокаторов и штурмовиков.
Боевая пехотная броня была только у специального штурмового отделения из отряда «Панчо Вилья», недавно сформированного. Хотя и шлемы, в три раза прочнее кевларовых, не спасали от бронебойных боеприпасов. Остальные бойцы были все равно что голыми.
Тут бы пригодились специальные щиты. Макс вспомнил, как в Академии их учили с ними обращаться. Но даже полицейские баллистические щиты от боеприпасов, разогнанных рельсотроном, не помогают. Да и не было у них щитов.
«Последняя попытка. Надо попытаться еще раз», – подумал он. Да, шансов мало, ведь кровь уже пролилась. Но не надо переоценивать чувство товарищества среди таких шакалов. Своя шкура для них ближе к телу всегда.
– Эй вы, законники херовы! А ну, сдавайтесь! – голос Рихтера, усиленный мегафоном в джипе, к которому он подключился по беспроводной связи, прогремел над парковкой как глас Зевса-Громовержца. – Мы вам ничего не обещаем, кроме жизни! Но если не сдадитесь, умирать будете страшно. Мы найдем тех, кто вам устроит сладкую жизнь. Но даже это не главное. Я знаю, среди вас большинство местных. И ваших жен и детей уже ищут. Вы будете умирать на их глазах, а они на ваших. А я не местный, мне на вас насрать. Вы для меня никто, понятно?
Несколько минут было тихо. Молчали и свои. Макс подумал, что даже для партизан его блеф прозвучал слишком резко.
– А какие гарантии?
– Честное слово генерала Ортеги.
Генерал Ортега был местный, из небольшой деревушки на юге штата Кинтана-Роо.
После довольно долгой паузы кто-то ответил – так же громко, через мегафон, голосом, пытавшимся звучать дерзко, но на самом деле неуверенным и испуганным:
– Не стреляйте! Выходим… Мы из Канкуна. Полицейские… и гражданские добровольцы. Чужих мы замочили… это они стреляли. А у нас крови на руках нет.
Так уж и нет?… Ох уж эта страна оксюморонов.
Вот так гуманисты-затейники. Если, конечно, не врут.
– У вас три минуты! Оружие оставьте там, где стоите. В здании. Броню снимете на парковке.
– Ну, ты даешь, командир, – услышал Макс голос кого-то из своих. Вроде бы Гаврилы. – Лютый ты.
– Как немец времен Фридриха Барбароссы?
– Как русский из Казахстана, – хохотнул Гаврила.
Конечно, он блефовал. Он не раз убивал плохих, по его понятиям, людей. Но, помимо опасных преступников, даже котенку, пожалуй, не причинил бы зла.
Через две минуты из главного входа, с поднятыми руками, понурив головы, потянулась процессия людей в заляпанной кровью черной и синей форме, на ходу снимавших бронежилеты и складывающих их в кучу. Все они шли безоружные, как и было приказано. Но отделение Максима до самого конца, когда пленным скрутили руки их же наручниками и дополнительно стяжками для проводов, и посадили всех в кузов броневика, не ослабляло бдительности и держало всех на прицеле. Два тяжелых дрона прилетели и зависли в пятидесяти метрах от входа, стрекоча винтами, как большие жуки. Хотя в этом уже не было необходимости.
После того, как вышел последний из врагов, здание обследовали три легких дрона «Оса». И только потом туда вошли люди, в том числе несколько саперов. Проверять арсеналы, спасать ценные документы, тушить огонь, еще горевший в одном крыле. Много им в тот день досталось трофеев, а партизанской разведке наверняка удалось выведать от пленных массу информации. Что стало с ними потом, Макс не знал, но надеялся, что его не сделали лжецом. А количеству найденного в здании героина, кокаина, другой «дури», золота и драгоценностей позавидовал бы и наркобарон.
В перестрелке, кроме двух «правильных» копов, погибли еще трое добровольцев, как ни пытался он удержать их на второй линии. Их положили рядом с Мигелем и его коллегой, которого извлекли из джипа. Рихтер увидел в этом мрачную иронию судьбы, своеобразное социальное примирение после смерти. А пока ждали карету «скорой помощи» для раненых и для трупов, прикатил робот-мойщик и начал отмывать кровь с дорожного покрытия. Тупая черепаха не видела, что вокруг воюют и продолжала разбрызгивать на асфальт моющее средство, а потом тереть его валиками. Заряда у нее хватит до утра. В Мексике их было мало. Тут, как в любой стране Периферии, лоск наводился только в столице и в крупных городах, да еще в туристических зонах. Но Канкун был именно такой зоной. Больше серьезных боев в бывшем курортном раю не было. А об этой славной победе даже написали в агитационном листке повстанцев и долго говорили по радио, ведь сеть уже почти не работала.
Правда, все лавры забрал себе Ортега, а Максима почти сразу после операции снова назначили командиром обычного отделения, каких было много, а не штурмового. Почти все снаряжение пришлось сдать. Дронов тоже забрали и погрузили на грузовик, с тем чтобы увезти куда-то на юг.
Куда? Зачем?
И еще он не до конца понимал, почему ему не дают больше ответственности.
«Может, они потеряли ко мне интерес, просканировав? Поняли, что я не знаю каких-то секретов внутренней организации и тактики Корпуса? Думали, что во мне есть что-то уникальное, а я оказался обычным человеком?».
Рихтер старался не думать об этом. Жить одним днем и сражаться в полную силу, наплевав на все интриги и тайны Мадридского двора.

* * *

Старый мир еще не умер окончательно. Еще работали многие рекламные баннеры, навязывая людям дорогие покупки и предметы роскоши, без которых они якобы не могли жить. Никто еще не знал, что делать со всем этим. Некоторые радикалы говорили, что надо ограничить, другие – что полностью запретить.
Еще передатчики заполняли эфир довоенными роликами, призывающими купить машины премиум-класса, которые производители перестали поставлять сюда еще в сентябре. Еще навязывали кредиты иностранные кредитные союзы… хоть это уже и было объявлено НарВластью незаконным. В Мексике после революции, которая получила эпитеты Вторая и Великая (чтобы выделять ее из многочисленного ряда других революций), деятельность банков была поставлена под строгий контроль. Все долги прошлого, которые люди набрали «в кризисный период», – прощены, а все базы данных по кредитам местных банков торжественно удалены, что вызвало дикий восторг у населения, которое знало про вековые традиции долгового пеонажа не меньше, чем африканские чернокожие – про рабство.
Сеть отелей «Pearl river» еще предлагала провести чудесный отпуск в Мексике всего за 999 глобо на прекрасных пляжах Ривьеры Майя. Еще на Лондонской, Нью-Йоркской и Пекинской биржах пересчитывались котировки акций компаний, чьи материальные активы располагались в секторе «ЦЮА» и были национализированы шестым по счету декретом правительства НарВласти, который объявлял об изъятии собственности в пользу казны у всех компаний, имевших отношение к деятелям Камарильи. А это были почти все крупнейшие корпорации. Их личная собственность была тоже конфискована. Право владения для нерезидентов было не аннулировано, но «приостановлено».
К югу, в Боливарианской Конфедерации, творилось то же самое и даже круче. Заводы, транспорт, здания, производственные линии компрадорских корпораций перешли, как было объявлено, во владение народа.
Хотя сам народ особых изменений в своей жизни пока не увидел, а собственность была пока под управлением каких-то людей с мутными биографиями. Но Рихтер думал, что всему свое время. По крайней мере, воду включили и электричество дали, и хотя бы половина заводов работали. Остальное придет с установлением мира.
Конечно, бывали и издержки. Кого-то несправедливо обидели, ославив на весь город как лакея компрадоров. Кого-то без вины задержали и подвергли допросу с пристрастием. У кого-то забрали лишнее, а то и последнее. Но горячих бойцов герильи, как он знал, держали в узде комиссары, заменяя мозги и совесть тем, у кого своих было недостаточно. Поэтому Максим не сомневался, что клеветнические рассказы перебежчиков из-за кордона о грабежах и погромах магазинов, а также пыточных камерах, надо делить на десять.
А если кто-то и грабил супермаркеты и лавки, то это были в основном жители ближайших улиц (и первыми из них – наверняка сами работники этих магазинов). Кто может их в этом обвинять? В стране… да и во всем секторе целый месяц творится один дьявол знает что. Цены росли как на брошенных в выгребную яму дрожжах, электричество включали на четыре часа в день. Водопровод с канализацией то и дело переставали работать – даже в дни тридцатиградусной жары, отключаясь вслед за зависимыми от электричества кондиционерами.
Хуже всего было тем, у кого не было автономных генераторов.
Сеть тоже пропала. Сеть, с которой рождались и умирали уже два или даже три десятилетия. Конечно, когда надвигается голод и дизентерия – людям не до вирок и не до порно, но трудно жить без стабильной связи в большой стране с неровным рельефом.
Вначале все подумали, что дело в поврежденных в ходе боев, либо сломанных проклятыми корпоративными саботажниками ретрансляторах. Но вскоре НарВласть распространила коммюнике, в котором объясняла, что это начал действовать включенный Мировым советом, вернее его спецслужбами, Фаервол, который отрезал мятежный сектор от остального мира.
Директорат компании «Pyramid Products», которая была и коммуникационным монополистом в регионе, тоже приложил к этому руку. А еще через несколько дней запустили глушилки (кто именно – были разные мнения), которые оставили восставшие страны без связи. Только старые армейские коротковолновые передатчики могли пробиться через плотные помехи.
Об этом Максиму рассказал Иван Комаров из Технической службы.
Сеть отключили через день после того, как в Швейцарии упал космический корабль. После события, которое во всем мире назвали просто Обвалом. Когда рухнула мировая валюта, посыпались биржи, и правительство в Женеве ввело – опережая или догоняя повстанцев и сепаратистов – строгое экономическое регулирование во всех секторах мира. И формально «независимые» страны сразу кинулись это выполнять. Заодно был включен пакет антикризисных силовых мер, дававших Корпусу мира полномочия, которых не было у него никогда. Что само по себе затмило в новостях даже взрыв лунного «грузовика» рядом с популярным горным курортом.
Впрочем, сейчас туристов уже не осталось, хотя сезон был в разгаре. Обычно на День Мертвых приезжало много европейских, североамериканских и даже японских туристов, а также выходцев из стран центральной Евразии, которые наводняли Канкун пестрой разноязыкой толпой.
Но в этом году тут, как и по всей Мексике, по всей Центральной Америке и на большей части Южной, кроме Чили и Панамы, – был свой, совсем другой «День мертвых». И туристам на него смотреть вряд ли хотелось.
Туристический бизнес начал умирать еще раньше, до революции, до указа Мирового совета, до эмбарго и до блокады. Он корчился в конвульсиях с началом первых столкновений, взрывов и перестрелок, потому что мало кто хочет за свои деньги получить осколок в живот или пулю в голову. А к концу октября, когда правительство сбежало, а восставшие неожиданно легко заняли всю территорию страны, кроме центра столицы и нескольких военных баз и портов, – он уже лежал в коме и не подавал признаков жизни. Любой бизнес умирает, когда приходит война, особенно индустрия развлечений. А эта война была вдвойне губительна для бизнеса, потому что была гражданской, хотя и трансграничной, охватившей целый континент и часть соседнего материка.
Никогда в мире со времен двадцатого века не было ничего подобного.
Максим посмотрел на белые здания отелей, куда он сейчас направлялся. С виду такие же чистые и лоснящиеся, как из буклета… Но внутри гламура поубавилось. Там поселились козы с курами в осушенных бассейнах, возникли перегородки из фанеры в спальнях номеров «люкс», а помойные ведра порой сливались прямо в лифтовые шахты. Старый персонал разбежался, забрав все, что можно было забрать и испортив все системы, которые можно было сломать. Чтобы свалить этот вандализм на новых жильцов. Видимо, они следовали указаниям владельцев. В агитационных листках писали именно так.
Поэтому пришлось назначить комендантов и дежурных по этажам. Чтобы никто не вымещал народный гнев на туалетах и осветительных приборах. Роботов-уборщиков, ломать которых для многих стало просто спортом, сменили люди. Ведь беженцы были не только из промышленных и относительно зажиточных штатов Юкатан и Кампече, но и из Чьяпаса, который в связи с кризисом нефтяной отрасли бедствовал. Он не имел с Кинтана-Роо общей границы, но люди – в основном бедняки – успели перебраться, пока еще ходили поезда и не было блокпостов. Успели, надеясь, что тут, в туристическом краю, сытно и уютно. И даже из соседнего Белиза и Гватемалы ехали крестьяне на грузовиках и легковушках, рискуя получить пулю на границе или в джунглях.
На самом деле рая тут не было в помине. В Канкуне беженцев было уже почти столько же, сколько жителей. Продукты заканчивались на складах. Из-за паралича органов правопорядка город был загажен, в общественных зданиях все было разбито и испорчено, а стены исписаны матерными словами – на испанском и английском, и даже ругательствами на индейских языках.
Конечно, в общих пабликах и рассылках – пока сеть работала, – а потом лишь с трибун и по радио много говорилось о всенародной победе и равенстве. Но те, кто раньше относились к обеспеченному классу, если не успели сбежать, то сидели, закрывшись на все замки и держа под рукой заряженное оружие (если его не успела по наводке соседей конфисковать la Milicia). Даже роботов по отдельному постановлению у них забрали, а заборы и другие системы защиты обесточили. Они боялись высунуть нос на улицы даже днем, а каждая ночь для них превращалась в выживание в диком лесу. Иногда их находили по утрам с перерезанным горлом или дырой во лбу.
«Опять los bandidos», – пожимали плечами новые местные жители – из тех, кто самовольно поселился в пустующих соседних виллах.
Максим считал, что это неправильно и даже чудовищно. Одно дело функционеры прежнего режима и близкие им финансовые тузы. Но бывают же – наверное – и такие богатые люди, которые self-made men и честным трудом всего достигли. Он не был уверен, но подозревал, что встречаются и такие.
Но, в общем-то, ему был понятен гнев безработных и бездомных против сытых вчерашних хозяев. А дружинники и Народная милиция просто не справлялись. Надо было зачистить освобожденные территории от скрытых врагов, поймать всех подлых корпоративных шпионов, которые еще прятались по углам. Даже хорошо стало, когда отключили сеть для массового пользования.
Одновременно с сетью AR/VR (A-реальность плюс V-реальность) накрылось разом все, что входило в пакет по умолчанию: нейрочат, окулярный ввод, геопозиционирование, подсказки из Ультрапедии и многое другое. Даже старый ламповый Интернет, если о нем кто-то еще помнил, стал почти недоступен.
И правильно! А то некоторые привыкли стримить каждый шаг. Субкультура информатиков этим особенно баловалась. В мирное время это нормально, но на войне…
В своих рядах такое еще как-то можно обуздать, этим занимался особый отдел. Но как помешать гражданским выкладывать каждый шаг и каждый квадратный метр с привязкой к координатам? А по этим координатам очень удобно будет стрелять спутникам.
Так что может и хорошо, что сеть на время отключили, подумал Максим. Или заглушили. Хотя еще недавно это было бы равнозначно тому, как если бы отключили атмосферу. Но ничего, выжили, нашли себе другой досуг, даже стали книги читать. Рихтер своими глазами видел. Правда, больше уровня комиксов.
А еще в сети раньше постоянно играли в игру «Разоблачи шпиона». Местные расставляли столько маркеров на домах, где якобы скрывались диверсанты, что приходилось сбиваться с ног, проверяя, так ли это. И в основном оказывалось, что человеко-часы защитников революции потрачены впустую.
Много было доносов на «горизонтальный коллаборационизм» – то есть на половые связи с paramilitares, которых повстанцы ненавидели даже сильнее, чем бывших чиновников. Чьих любовниц тоже, впрочем, ловили и выставляли на позор. Народные линчеватели поступали с такими просто – обривали наголо, а потом обливали синтетическим клеем или другим адгезивным веществом, которое легко синтезировать в домашней лаборатории-принтере. Потом обсыпали стружками, блестками, пенопластовой крошкой или какой-то еще полимерной сыпучей дрянью, которая синтезировалась там же. Все это склеивалось в одну трудно отмываемую массу, надолго уродующую лицо. А сверху иногда еще обливали стойким красителем вроде «зеленки», C27H34N2O4S, которая за пределами СНГ не использовалась в медицине, но, видимо, кто-то из интербригадовцев раскопал рецепт. И гоняли несчастную по дорогам или выставляли напоказ, привязав к фонарному столбу или дорожному знаку.
Такие доносы их командир Сильвио всегда оставлял без внимания, как, впрочем, и жалобы на линчевателей.
Революционные власти в расправах не участвовали, но и бороться с ними не имели сил, а может, желания. Творилось это обычно в глухомани, а не в крупных городах. Сам Рихтер всего пару раз видел такие «казни». Конечно, дикость, человек может и отравиться, и задохнуться. В одном случае его отделение разогнало выстрелами в воздух небольшую толпу, собравшуюся вокруг привязанной к офисному креслу девушки, одетой явно в дорогие дизайнерские шмотки, чье лицо было уже не только раскрашено, но и располосовано ногтями. Ее катили по тротуару, выкрикивая отборную брань и останавливаясь на перекрестках, чтобы встряхнуть так, что у нее клацали зубы, и нанести очередной удар или порез. Особенно усердствовали женщины, с перекошенными, как у фурий, лицами.
Рихтер даже не стал разбираться, что она сделала или с кем путалась. Самых активных мучителей, не разбирая пола и возраста, вырубил шокером, связал стяжками (которые широко использовались вместо дефицитных наручников) и сдал патрулю, а утром не поленился проследить, чтобы их, включая четырнадцатилетних подростков, на неделю отправили на исправительные работы по разборке завалов сгоревших в ходе боя складов с пиротехникой. Там брали любых. Он терпеть не мог, когда люди теряли человеческий облик. Даже если был какой-то повод. Это нужно пресекать прежде всего самому революционному движению, ведь такие изуверы в тылу дискредитировали труд тех, кто уже бился на фронте или завтра пойдет под пули.

Итак, по крайней мере для части беженцев в городе нашлось жилье и пища. Тут уж не до чистоплюйства, подумал Максим. Конечно, здесь не Сибирь и не Гренландия. Но под открытым небом никто ночевать не должен, когда где-то простаивают свободные просторные комнаты! И к черту «святость частной собственности». Человеческая жизнь и просто достоинство в разы более святы.
Для остальных поставили палатки. Сезон дождей закончился, но осень в этом году выдалась ветреная и прохладная. Даже и не скажешь, что до экватора рукой подать. А два тропических шторма подряд, обрушившихся на побережье, нанесли жилому фонду больше вреда, чем все боевые действия сентября-октября.
В Союзе Освобождения Земли, да и в самой его боевитой части – «Авангарде» – было много фракций – от ультралевых до умеренных реформистов. В общем-то, как и раньше во всех революциях. Но тут, в Мексике, они пока уживались вместе, воюя против общего врага. Макс по своим взглядам был где-то посередине. Не был сторонником тотальных экспроприаций, как его товарищи Ян Виссер и Гаврила Бурков – разные в остальном, в этом пункте они сходились. Максим считал, что преобразования должны происходить постепенно и желательно мирно. Но против активных врагов, думал он, можно и нужно применять насилие.
И он был рад, когда эти бюрократы из Центрального комитета перестали миндальничать с отельерами – и все крупные гостиницы города, где было больше пятидесяти спальных мест, национализировали одним росчерком пера. Вроде бы с выкупом, но «как-нибудь потом и только в песо, а не в глобо». И теперь в них разместили вчерашних бездомных и сельских бедняков. В дорогих номерах квартировали дети пеонов и поденных рабочих. И беженцев – тех, кто лишился крова в ходе войны, которую так называемый Корпус мира уже третий месяц вел против народов Южной и Центральной Америки.
Войны, которую для остального населения планеты стыдливо называли сначала операцией по поддержанию гражданского мира, а потом контртеррористической операцией. Хотя в этих странах почти все сходились на том, что настоящие террористы были в компаниях вроде «Pyramid Products», в подконтрольных ей формированиях типа «матадоров», в полицейских спецотрядах и особенно – в Корпусе мира, который, казалось, ненавидели тут даже младенцы, едва научившиеся ходить и говорить.
В Мексике Корпус пока не видели, но ждали прямо-таки с «распростертыми объятиями».
В сфере розничной торговли товарищи из ЦК тоже приступили к масштабным делам. Сначала была конфискована собственность – товары, оборудование и здания – четырех крупнейших торговых сетей континента. «За соучастие их главных собственников в ограблении народа». Через два дня их объединили и превратили в Национальную службу распределения товаров – SND, el Servicio Nacional de distribución, в которой население отоваривалось по карточкам (где-то электронным, а где-то и бумажным) необходимым для выживания минимумом продуктов.
«Давно пора, – радовался Гаврила. – Только мало. Вот бы объявили экспроприацию личного имущества всех богатых упырей! Не юридических лиц и подставных контор, а их самих и их братьев, любовниц, родителей, дядьев, сватов и кумовев! Как бы все аплодировали! И не только жители гетто».
Да, конфискации были. Но почему-то собственность отобрали только у нескольких министров и магнатов. Причем, непонятно, по какому принципу их выбрали. А остальных не тронули, а когда спохватились, те уже благополучно уплыли и улетели из страны. Позже оказалось, что вместе с ними «уплыли» и их финансовые активы. В государственных банках и фондах словно образовалась черная дыра, куда втянулись все нематериальные резервы. Это то, что творилось на верхних этажах пирамиды, которые теперь вроде бы должны были считаться нижними.
Но внизу, в настоящем низу, тоже было неспокойно. Базовые товары теперь продавались в национализированных магазинах по сниженным – «народным» – ценам. Народ валил валом, в очередях дрались и падали в обморок от духоты – пришлось приставить патрули из дружинников la Milicia. Пару раз у толпы срывало клапан, и начинались грабежи и погромы. Макс знал, что продажные либеральные шелкоперы использовали эти кадры, чтобы очернять народную власть в глазах остального мира. Картины давок, пустых полок и разгромленных продуктовых отделов супермаркетов заполнили все мировые масс-медиа и публичные сети.
«Конечно, – думал Максим, – при свободном рынке этих людей просто предоставили бы самим себе. Выживайте, как хотите! Вымирайте с голоду на улице. Зато никаких очередей и коммуналок».
Но остальные торговые сети продолжали функционировать – те, которые сумели получить у НарВласти разрешение. «Доказать», что их капитал – национальный, а не безродный глобалистский. И им оставили всё. Только обязали отдавать небольшой фиксированный процент товаров по карточкам, с обещанием потом оплатить из бюджета. Банки были национализированы днем раньше, но тоже далеко не все, а те, которые объявили компрадорскими.
Многие сохранили капитал. Естественно, их объяснения не стоили и ржавого песо. А разрешения были получены дельцами у чиновников НарВласти благодаря деньгам и связям. Последние и в новой Мексике, и в Боливарианской Социалистической Конфедерации имели теперь больший вес, чем деньги.
И даже ту мелочь, которой розничные сети заставили поделиться с нуждающимися, «народные супермаркеты» взяли моду выдавать, собирая все личные данные людей. Якобы бесплатно – но у Максима было подозрение, что они надеются на возвращение старой власти и взыскание всех долгов в полной мере. По рыночной стоимости. А может, и с процентами за моральный ущерб.
«Еще и нажиться хотят на народном горе», – думал Максим. При этом он совсем не был радикалом и верил в мирные постепенные социалистические преобразования.
Те, кто был более левым, слыша о таком поведении крупных торговых сетей, сразу хватались за кобуру. Говорили просто: «Всех буржуев и спекулянтов к стенке». Пусть, мол, постоят немножко, подумают над своим поведением. Потом, через пару часов… или дней их обычно отпускали, бледных как полотно и обмочившихся. Мало кто после этого отваживался писать жалобы в комендатуру или канцелярию НарВласти.
Акроним «НарВласть» и его аналоги употреблялся сторонниками «Авангарда» применительно ко всем странам, где они победили. Но в самой Мексике новый режим чаще называли República Democrática или República Popular.

Во всем секторе царил и климатический хаос. Если центральная часть страны страдала от засухи, а Атлантический берег терзали шторма умеренной силы, то по всему Тихоокеанскому берегу от Тихуаны, где уже шла антитеррористическая операция Корпуса мира, до богатого Акапулько, где революционная власть стояла твердо и, если верить реляциям НарВласти, каждый день накрывали все новые и новые ячейки предателей, – прошел тропический ураган «Анна-Мария», которому была присвоена высшая, пятая категория по шкале Саффира-Симпсона.
Затронул он и лежавшие к югу страны Центральной Америки. Апокалиптическим градом, заставившим тех, кто постарше, молиться, побило и посевы под открытым небом, и знаменитые розы в городских парках. И маис, и рис, и бананы Эквадора, и кокаиновые поля Колумбии.
А в Мексике гидропонные фермы полного цикла, ранее принадлежавшие той самой «Pyramid Products», реквизированные и переданные в «доверительное управление», – не могли и на двадцать процентов покрыть потребности населения западных и центральных штатов. Пришлось пустить в ход все сырье для пищевых суррогатов, которое нашлось на складах национализированных компаний. Отсюда и батончики, и брикеты.
Здесь, на восточном побережье, омываемом Карибским морем, призрака голода еще не было – в краю с таким климатом, где растут даже кокосы, он вряд ли возможен. Но через три-четыре месяца блокады вполне мог появиться дефицит в пище необходимых витаминов и микроэлементов.
«Чертовы гринго натравили на нас даже погоду!» – чуть не плача, говорила женщина одной из индейских народностей – скорее всего, майянка, – продавшая Максиму прямо у крыльца отеля несколько маисовых лепешек в обмен на японский солнечный элемент. Наверное, установит на крыше своей хижины. Или, возможно, брезентовой палатки в городском парке. Но, глядя на темное небо и чувствуя кожей порывы шквалистого ветра, Макс подумал, что ей больше пригодился бы ветряк. Хотя он быстро сломается, если она забудет убрать его при повышении силы воздушного потока.
Страшно подумать, что творилось на западном побережье, если скорость ветра там была больше раза в два. Утлые жилища сносило, а последние, не испугавшиеся даже стрельбы и политической нестабильности туристы бежали.
На лотке у старушки лежали приготовленные на продажу сувениры – скелетики на веревочках и черепа-калаверос, молитвенные четки, ацтекские божки, мексиканские супергерои в масках. Были там и картинки ретабло, похожие на русский лубок, – с народными религиозными сюжетами. Например, такими: «Мы бесконечно благодарны Пресвятой Деве за то, что так хорошо уродились наши посевы марихуаны». Или «Я благодарю тебя, Иисус Вседержитель, что ты помог мне и моему папе Педро Альваресу перейти границу со штатом Техас, не умереть в пустыне и не получить пулю от рейнджеров». Старые рисунки, еще прошлого века.
Но все это никакое не народное творчество, а штамповка на 3D-принтере. И туристов уже нет. А из местных никто такое не купит. Но надо же ей чем-то жить? Вот и надеется, что приобретут хотя бы добровольцы-интербригадовцы. Которые тоже своего рода туристы, хоть и с автоматами. Некоторые, у кого водились деньги, действительно брали – скорее, из жалости.
Рядом с женщиной стоял и щипал траву прямо с некогда роскошной клумбы ее серый ослик, на котором она привезла свою поклажу. Или мул? Макс так и не научился их отличать. Вообще-то животные ему нравились, в зоопарках он бывать любил. Хотя в зоопарках некоторые виды животных держать не разрешалось, ведь у зверей тоже есть права. Посмотреть на них можно было только в экопарках или в виртуале.
У него в детстве были только кошка-«британка» и такса. В Европе давно ввели драконовские налоги на сельскохозяйственную живность. Его бабушка, когда приходила к ним в гости, много ворчала по этому поводу: «И где их хваленая свобода? Мы когда-то держали и кур, и кролов, и хрюшек, – и без всяких лицензий фермера. Лучше бы я осталась в Казахстане. А еще лучше поехала бы к тетке на Алтай или к брату на Сахалин. Вот там было хорошо».
Простой поиск в сети подсказал тогда еще маленькому Максиму, что на всей территории бывшего СНГ эти налоги тоже есть. Но он не стал разбивать бабушкиных идеалов. Тем более она была уже старенькая. Россию и Казахстан он посетил, став взрослым. Пейзажи ему понравились. А люди… особой разницы ни в худшую, ни в лучшую сторону он не заметил. Нет, они были совсем не плохие и дружелюбные. Разве что копов и чиновников больше, да и наглее те. И, как и в Западной Европе, на любую ерунду надо было покупать патенты, а штрафы за нелегальное предпринимательство были драконовские. И тоже мало куда можно было пойти, не заплатив.
В общем, ничего в его душе не шевельнулось, хотя он многого ожидал, перечитав по настоянию бабушки почти всю слегка ненормальную русскую классику.
Но услышал он те же самые разговоры о деньгах, о «тачках», об удачно проведенном отпуске в четырехзвездочном отеле, о площади квартиры и пристройках к дачному домику. Вот и вся «загадочная душа» и «пыльные тропинки далеких планет». Наверное, это было сказано о далеком прошлом.
Хотя и в Германии он не чувствовал себя на родине. Видимо, слишком много времени провел в разъездах. Но слово «космополит» он считал не ругательством, а комплиментом и, как многие, воспринимал себя гражданином Земли. И именно вера в ее единство, подкрепленная песнями про «Прекрасное далёко», привела его сюда, в далекую Мексику.
«Угощу товарищей», – подумал Рихтер, положил лепешки в термосумку и, свернув, убрал ее в рюкзак.
На ухе деревенской торговки, чье одеяние представляло собой смесь домотканого и фабричного текстиля, был закреплен клипсой допотопный беспроводной наушник. Очень старая система. Уж сколько было шуток стендап-комиков про тех, кто экраны на руку проецирует. Молодым достаточно было отправлять прямо в глаза. А тут вещица еще старше. Но Рихтер не осуждал старушку. Ему самому было удобно иногда управлять голосом или водить пальцем по виртуальной клаве. И он не понимал, зачем нужны для простых операций команды с окулярного сенсора… и тем более с нейроконтроллера, с его нормой ошибок одна к тысяче. Понты для зеленых выпендрежников. Серьезные люди не гонятся за новинками ради новинок.
Женщина между тем бормотала себе под нос, что никто не хочет ухаживать за скотом, а поля зарастают травой, – глядя на толпу молодежи, которая пришла вступать в La Milicia – один из вербовочных пунктов Народной милиции разместился в фойе гостиницы.
Из вращающихся стеклянных дверей как раз выходила партия тех, кто уже получил форму и амуницию. Макс узнал эмблемы и шевроны на камуфляже бойцов – трех парней и двух девушек с коротко подстриженными волосами. Узнал нашивку с перекрещенными мачете и автоматом, похожим на знаменитый «Калаш», который на Западе зовут «АК-47». Это оружие и тут уважали. Такие до сих пор были в строю, но ими вооружали только дружинников и только в глухих деревушках. Эти ополченцы из Канкуна были вооружены более новыми автоматами.
Не все из них были обитателями гетто. Вот эти пятеро – явно дети из среднего класса, из «хороших семей». Те, которые привыкли поручать своим умным домам и температуру душа, и приготовление пищи. Которые не смогли бы вспомнить день рождения матери или отца… да даже своей девушки или бойфренда – без напоминалки.
Почти все они были не из «Авангарда», а из «Фронта за реформы», который от него откололся. У «Авангадра» было к соцдемам-реформистам отношение, как к убогому братцу. Брезгливо-жалостливое – вроде и свои, родственники, но поддались правому уклону, боятся решительных мер, не хотят крови.
Многие из этих ребят, как Макс знал, были участниками первых мирных митингов против «дяди Ману» (как называли президента его сторонники, реальные и виртуальные), которые сотрясали страну еще с лета, а то и с весны. Еще когда уровень поддержки президента Мануэля Родригеса в баррио – бедных кварталах – оставался зашкаливающим. Именно они, относительно образованная молодежь, бузила уже тогда, в студенческих кампусах и старших школах, недовольная все новыми циркулярами и запретами.
Но реальное восстание масс этих юнцов быстро разочаровало. Потому что не дало им все свободы и блага на блюдечке, и потому что «вырвавшееся из стойла быдло» оказалось совсем не таким няшным, как они ожидали. И они стали тихо ворчать, а потом и проклинать революционеров. Но тоже тихо и по углам. Однако после объявления Мировым советом всех граждан восставших секторов скопом государственными преступниками, они – раз не сбежали из страны – поняли, что оказались в одной лодке с менее обеспеченными согражданами. Ведь их дома тоже оказались под прицелом.
В таких прибрежных городах, как Канкун, люди ощущали это особенно остро. Они не понимали, что для плавучей ракетной батареи нет разницы – и любая точка Южной и Центральной Америки вместе с Мексикой – под прицелом крылатых ракет, не говоря уже о боевых спутниках, от которых не спрячешься.
А значит, даже середняки (богатые-то сбежали почти все) волей-неволей вынуждены будут участвовать в обороне завоеваний «передового отряда трудового класса человечества», как называл себя в своих программах «Авангард». Хотя, конечно, и к чиновникам из «Авангарда», особенно перешедшим в него недавно и просидевшим острую фазу войны в кабинетах, а не в партизанских лагерях, у Макса были вопросы. Но поднимать их, как он думал, пока не время.
Кризис неплатежей, локауты и массовые увольнения выгнали людей на улицы, а блокировка корпорациями счетов неблагонадежным многим прочистила мозги. И теперь молодежь, выросшая в сети, на пищевом и культурном суррогате, была вынуждена столкнуться с реальной жизнью таким грубым способом.
Правда, Макс опасался, что для многих из них это просто еще одна интерактивная игра в V-реальности. Молодцы, конечно, но их стойкость под огнем не нужно переоценивать. Ни гибели друзей, ни обстрелов своих районов они еще не видели.
«Знают ли они, что смерть здесь – на самом деле? А если знают, то вдруг им это даже в кайф, по приколу?».
Но это до первого погибшего товарища, до первой собственной раны.
Максим смотрел на этих парней и девушек, которые, перешучиваясь, читали брошюру «El Libertad», и думал, сколько минут они продержатся даже против обычной кадровой полиции. Не против «riot cops» с дубинками, щитами и шокерами, а против антитеррористического спецназа с рельсовыми пушками. Не говоря уже о профессиональных убийцах из десантных подразделений Корпуса мира, каким он сам был недавно.
«Совсем зеленые юнцы, – подумал Рихтер. – Общаться привыкли с помощью эмотиков, как древние египтяне. По улицам родного города ходят как слепые котята, когда надо выйти в другой район. Привыкли, что всегда можно открыть карту перед глазами и прочертить нужный маршрут. Хорошо хоть пеший автопилот не прижился и лет пять назад его убрали, после того, как люди начали попадать под машины, бредя, как сомнамбулы. Но ничего, переучатся!», – подумал он, вспомнив, как занимался с молодняком стрелковой подготовкой в недавно открытом на ипподроме полевом лагере.
Учил их стрелять и из рейлганов (иногда их звали «рейганы»), и из старых «Калашей». Из всего, что стреляло. Передавал то, чему его научили о тактике боя в Академии Корпуса мира и на дополнительных командных курсах. А Гаврила, которого тоже на время прикомандировали сюда, учил оказывать первую помощь раненым, не имея высокотехнологичной аптечки. Русский тоже считал, что никакой виртуал не заменит реальные тренировки. Еще один товарищ из Южной Америки, родом из предгорий Анд, натаскивал сопляков, как ориентироваться на местности, и выживать, если не в джунглях и горах, так хотя бы в осажденном городе.
Вооружение у этих юнцов, когда они станут бойцами la Milicia, будет только легкое. Здесь они с интербригадами находились в одном положении. Ходили слухи, что два батальона, сформированные НарВластью, имеют боевые эзоскелеты. Но Макс их еще не видел и не мог судить, насколько снаряжение устарело морально и физически. Новые экзоскелеты и старые – это две большие разницы.
Еще был танковый полк и отдельный артиллерийский дивизион, но они воевали где-то рядом со столицей. Интересно, чем и кем их укомплектовали? Ведь это оружие не использовалось лет двадцать.
Торговка, между тем, все еще стояла рядом. Вдруг она что-то тихо пробормотала себе под нос. Не сразу, но «транслятор» справился с ее местными идиомами и индейскими существительными и выдал Максиму прямо в ухо:
«Зачем много думать о будущем, если старшим виднее? Зачем менять власть, если любая власть – от Бога?».
– Но если власть все-таки сменилась, то, наверное, Богу это угодно, – обратился к женщине Макс на чистом испанском, дружелюбно улыбаясь.
Она вздрогнула. Похоже, не ожидала, что он ее слышит. Видимо, у нее не было никакой аугментации слуха… как у большинства. Судя по ее реакции, она с таким усовершенствованием раньше не сталкивалась, не было в ее окружении подобных людей. Она могла происходить из тех религиозных и этнических групп, которые объявили любое вмешательство в человеческое тело «святотатством». Поэтому она, кстати, ничего не лишилась, когда отказала сеть.
– Наверно, сеньор, – пожала плечами индианка. – Мы не ведаем Его планов. А сегодня… сегодня у людей новые боги. Скоро они потребуют себе новые жертвы. И хлеба с вином будет для них недостаточно.
Сказав это, она заторопилась на старый чадящий автобус (их тут называли «метробус»), который подъехал к остановке. Видимо, торговля была закончена. Либо она жила далеко и боялась не успеть к наступлению комендантского часа. А может, испугалась, что он донесет на нее. Хотя за что? За пораженчество? Рихтер никогда так бы не сделал и сам бы прибил того, кто занимается кляузничеством.
Максим вдруг вспомнил, что уже видел эту женщину в первый день, когда только ступил на мексиканскую землю. Еще на первом, подпольном этапе революции. Тогда он прошел мимо нее, и одновременно рядом пронеслась стайка молодежи. Насколько же чужими они должны были ей казаться! С их жизнью, которая почти вся прошла в вирках. С вольным отношением к любым связям, в том числе интимным. А ведь она еще не такая уж и дряхлая (эйджистское слово, которое в цивилизованном мире нельзя было употреблять). Просто они из разных миров. Она прожила всю жизнь в неизменной традиции, а они каждый день следовали новым веяниям.
В биологической памяти Рихтера ее слова, сказанные тогда, уже стерлись, но на чипе все сохранилось. Он перемотал, просто от нечего делать.
«Глупцы. Зачем носить модную одежду, если нужна удобная и по погоде? – услышал он ее голос из прошлого. – Зачем слушать дурацкую музыку на непонятном языке, если есть народная? Зачем ездить за границу, если в родной деревне так хорошо?».
Рихтеру захотелось спросить, нравился ли ей старый режим. Но он знал, что это испугало бы ее. А если бы она была честной, наверняка ответила бы: «Нет, сеньор. Конечно, нет. Но и новый не лучше». Он не знал, читала ли она Шекспира и смогла ли ответить ему фразой «Чума на оба ваших дома». Но настроение ее почувствовал.
Торговка со своими сумками протиснулась в полупустой салон, загнав туда же осла. Никто не протестовал. Даже у анархии есть свои плюсы.
«Интересно, выкинут ее вместе с ним, если на следующих остановках людей наберется, как семечек в огурце?».
Автобус тронулся с места. Весь электротранспорт не работал, и на улицы пришлось вывезти тех допотопных мастодонтов, которые еще были на ходу.
«Метробус» исчез, затерялся в поредевшем потоке транспорта, который почти весь шел без автопилота, вручную управляемый нервными и осторожными водителями.
Но слова и взгляд этой женщины заставили Макса задуматься.
«Те, кто против наших врагов, не обязательно на нашей стороне. Иногда они – просто попутчики. И когда автобус революции придет к нужной им остановке, они легко могут с него соскочить», – говорила София.
Комендантский час вступал в силу в десять вечера, и улицы вымирали.
Несколько раз их отделение привлекали к ловле нарушителей. Чаще всего это были обычные воры, грабители и наркоторговцы, путаны или спекулянты.
Иногда доходило до демонстрации оружия, но стрелять обычно не приходилось.
Пару раз попадались подозрительные личности, на которых были ориентировки, что это шпионы или диверсанты. Они потом сдавали их в ЧК и получали поощрение. Его напарники каждый раз после этого ходили, выпятив грудь колесом и улыбаясь до ушей. А Максим всегда мрачнел и опасался, что хватанут не того.
Из других штатов приходили сообщения, что наркодельцы и бандиты истреблялись там Народной милицией сотнями. Подозрительные скопления вооруженных мужчин, которые не принадлежали ни к какому из ополчений, расстреливались с дронов (мелкие летательные аппараты бесполетную зону в центре страны нарушали легко, потому что корпам их тут было нечем сбивать, да и не так страшно потерять дрон, как самолет или вертолет с людьми). Бронированные джипы мафии подрывались минами, гранатометами или дырявились тяжелыми снайперскими винтовками, а их содержимое превращалось в фарш.
Рихтер подумал о том, что продажные либеральные власти уже столетие не могли справиться с этой поганью. И даже армия плохо помогала, потому что покупалась на корню. Разборки наркокартелей уносили столько же жизней, сколько тридцатилетние гражданские войны в Сирии и Афганистане.
А НарВласть, или Правительство Народного Согласия, временно разместившееся в Гвадалахаре, сразу взялось за эту чуму, закатав рукава. Могилы копали экскаваторами, кровь с асфальта смывали брандспойтами – или вовсе сначала не смывали, оставляли на сутки как напоминание. И гады затаились. Уже никто не мог с гордостью заявить, что он принадлежит к такой-то группировке, рискуя быть расстрелянным или отправиться на «обязательные работы». Начали даже сводить с себя татуировки, которые еще недавно носили с гордостью, как гербы родовитых испанских грандов.
Хотя, если быть совсем честным, то взялась за это не вся НарВласть, а несколько командиров в некоторых муниципалитетах. Они же собирали конфискованные у мафиози предметы роскоши – те, которые бесполезны для простых людей, – и просто давили бульдозерами или прессом. В одном городе местные бойцы герильи сожгли, облив бензином, два десятка коллекционных автомобилей: «бентли», «астон-мартины», «роллс-ройсы», а также спорт-кары от «Ламборгини» и «Феррари». Полезный конфискат раздавали с грузовиков в трущобных кварталах. Наркотики сжигали мешками в крематориях и котельных вместе с трупами тех, кто их распространял. А иногда – и тех, кто покупал. Причем не всегда последние были трупами. Ходили легенды, что от этого дыма можно было словить сатанинский кайф и превратиться в вудуистского зомби, но Максим, который еще в Корпусе участвовал в ликвидациях наркоплантаций, знал, что это просто байки.
Попадал ли кто-то случайно под горячую руку? Возможно. Сначала все сетевые паблики и форумы были забиты жалобами на зверства chequistas и слезливыми рассказами о «бедных убитых мальчиках». Когда сеть закрыли, это переместилось в область слухов, граффити и наклеенных на стены плакатов. Может, и жаль этих людей. Но иначе, увы, не бывает, думал Максим. Нельзя очистить Авгиевы конюшни, не испачкавшись в дерьме, тем более Геракла со сверхчеловеческой силой у них не было.
Рихтер посмотрел на облака. Было пасмурно, и к вечеру вполне мог пойти дождь. Может, и не лучшая погода для пляжа, но выбирать не приходилось. Температура была обычная для этого времени года, вот только дул довольно прохладный ветерок.
Пока даже погода против гордой молодой республики. Максим подозревал, что майянка, хозяйка осла, близка к истине. Уж очень этот климатический fin del mundo случился «вовремя». Раз движущая сила Революции – обездоленные, то как еще заставить их сдаться и вернуться в стойло?
Сначала их лишили постоянной работы через автоматизацию – без этого никакого восстания и не случилось бы. Потом начали отбирать и временные заработки через локаут и разорение малого бизнеса. Но вместо того, чтобы притихнуть, люди взорвались гневом. Теперь логично с точки зрения кровососов было бы лишить их, многие из которых зависят теперь от маленьких огородиков, последнего источника пропитания. И тогда победа в широкой мексиканской шляпе.
«Нет. Что им жалкие клочки земли у мелких фермеров? Они хотят заставить плантаторов – то есть владельцев и акционеров агрохолдингов, которые сейчас изображают из себя „национальную буржуазию“ и носят красные ленты на своих костюмах haute couture, – десять раз подумать, поддерживать ли восстание».
Впрочем, Рихтер вообще не был уверен, что можно так ювелирно воздействовать на погоду. Это могли быть естественные колебания температуры, похожие на Малый ледниковый период.
Он бы отдал старушке солнечную панель и бесплатно – но уж очень аппетитно выглядели лепешки, которые правильнее было бы назвать «тортильи».
«Отдельные фермеры проявляют несознательность и не хотят кормить народную армию», – вспомнил Максим подзаголовок статьи в агитационном листке. Его выпускали на бумаге, чуть ли не на музейном оборудовании, на старых ротационных печатных машинах. И это был не единственный архаизм, к которому пришлось прибегнуть.
Д-реальность в городе не работала уже неделю, но у милиции и НарВласти была собственная локальная, которую, впрочем, использовали редко и только для важных дел – например, целеуказания, логистики и отдачи приказов.
Впрочем, прямо сейчас в локалке кто-то ругал социал-демократов «реформистов»: «Продались буржуям. Они не наши, они почти фашисты, не хотят передела собственности…». Макс видел, что не только коалиционное правительство Народной Власти было шатким. На улицах тоже единства не было и в помине.
После того как умер туристический сектор, весь лишившийся занятий, народ вынуждено слонялся по городу. Не было ни работы, ни досуга. Молодежи было тяжелее всего. Приходилось даже учиться общаться заново. Нельзя было отправить не только short messages, но даже обычные мэйлы. Нельзя было даже покататься на моноколесах и других подобных штуках, поскольку на время Особого Периода все устройства для ускорения движения в черте города запретили.
Поэтому многие бродили как лунатики. То застывали, то заговаривали с незнакомыми людьми. Это те, кто поинтеллигентнее. А многие детки из маргинальных семей слонялись по улицам с другими целями. Высматривая, что разломать или что прикарманить.
Уже озвучивались планы привлечь их на общественные работы – например, убирать не вывозившийся неделю мусор. И на подготовку городов к обороне. Было учреждено что-то вроде трудовой армии. Но пока объявлять массовую мобилизацию боялись. Добровольцев было предостаточно. Максима иногда раздражало некоторое раздолбайство местных. Хотя он подозревал, что, случись подобное где-нибудь в Молдавии, – раздолбайства было бы столько же. А в своей Германии он просто не мог представить подобную революцию. При всем его уважении к соотечественникам.
Со дня на день ждали ракетного удара или авианалета, но Мировой совет все медлил. И это вызывало у людей ложные надежды.
Сержант и военспец Максим Рихтер, командир отделения сводного отряда «Панчо Вилья» Второй интернациональной бригады имени Эрнесто Гевары, не верил, что обойдется без крови. Он сам служил той власти и знал, что, получив приказ, ее псы не задумаются ни секунды. Такие же бездушные и управляемые, как дроны.
К лепешкам он взял по карточкам бутылку соуса сальса и несколько банок фасоли. Текилу брать не стал. Хватит с мужиков и пивка, которое они уже наверняка набрали за наличные.
Деньги – и глобо, и старые песо, и даже крипты – были в ходу. Хотя международную валюту и собирались запретить, но пока руки не дошли. Цены на черном рынке уже взлетели до небес, а «черным» стала едва ли не половина от всего. Но параллельно с товарно-денежными отношениями выросла временная система обеспечения, которую Максим про себя называл «социалистической». Вслух это слово почему-то редко произносилось. Система работала с пробуксовкой, но все же кое-что нуждающимся людям доставалось.
А еще в эти дни зацвел пышным цветом бартер. На стихийных рынках и просто на улицах меняли всё на всё, но больше прочего ценилось горючее, батареи и инструменты. И еда, но не вся, а та, которая не портится. Консервы, например. Старые бумажные деньги еще ходили, и деньги с чипов – тоже. Но последним многие не доверяли. И было из-за чего. Взлом и жульничество случались сплошь и рядом.
Если в городах люди смотрели в будущее с оптимизмом, просто не до конца понимая серьезность ситуации, то крестьяне, следуя вековому чутью, готовились к худшему. И запасали соль и сахар.
По пути на пляж Макс слушал разговоры. Несколько небогато одетых жительниц Канкуна, явно не связанных в прошлом с туристическим сектором, судя по неухоженной коже лица, говорили друг дружке: «Еще немного. Вот прогоним врагов. И заживем!». Верили в небывалый взлет и изобилие, которое свалится на них вот-вот. А Рихтер знал историю и не верил. Хорошая жизнь если и настанет, то лет через десять- пятнадцать. А до этого случится многое, и в основном плохое. И не все увидят будущий рассвет, потому что многие не хотят, чтобы этот чудесный эксперимент удался. Поэтому пакостят изо всех сил.
Он слышал, что все энерготанкеры ушли в нейтральные воды, перестав подавать энергию в прибрежные города, и это сразу вызвало перегрузку в сетях и блэкауты. А торговый флот – который весь ходил под чужими флагами, снялся с якорей и ушел в Чили и Панаму, где сейчас Мировой совет концентрировал свои силы в секторе. Почти все корабли ушли без команды, на одной автоматике. И только несколько крохотных суденышек удалось догнать и развернуть.
На стихийном базаре, где торговали электроникой, судачили, что в тех же Чили и Панаме каждую неделю садятся сотни самолетов с техникой и бойцами Корпуса. Многие из которых и на людей-то, мол, не похожи. А техника не была похожа на обычные человеческие танки и бронетранспортеры. Что в Северной Америке формируется целых три дивизии добровольцев. А в Карибском море появился невиданный флот. Говорили, кольцо вокруг БСК и Мексики почти замкнулось. И что уже объявлена мобилизация добровольцев по всему миру. Контрреволюционных добровольцев. И что почти ничего не слышно из «свободных городов» на других континентах. А те вести, которые все же доносились через «огненную стену», говорили о том, что восстание в них или подавлено в зародыше, или утоплено в крови, или переродилось непонятно во что. В какое-то сектантство и средневековую дикость.
Много чего говорили. Но Максим не поддавался панике и другим не собирался позволять.
Вот над городом, над украшенными флажками улицами невысоких двухэтажных домов, пролетел на небольшой высоте выкрашенный в цвета национального флага мультикоптер НарВласти. Может, жечь электричество было не очень разумно, – но людям нравилось видеть, что они не одни, что их не забыли. Пестрому беспилотнику махали руками и приветственно кричали. Когда он спустился ниже, с него зазвучала музыка. Сначала это был гимн Мексики, а потом – боевой марш «Авангарда», на испанском, английском, русском и почему-то китайском:

Смерть уходящему миру
Мерная поступь несет.
Слуг всех проклятых лживых кумиров
Бегство теперь не спасет!

Из Китая Максим никого не знал, а вот русскоязычных добровольцев было довольно много, поэтому быстро нашелся поэт, пожелавший остаться неизвестным, который перевел первоначально написанную по-испански боевую песню на язык Пушкина.
Сегодня в кои-то веки у них выдался свободный день, и восемь человек «вильистов» – бойцы Второй интербригады, все мужчины от тридцати до сорока – в шортах и плавках, а не в обычной тропической полувоенной форме лежали на пляже и пытались расслабиться. Получалось так себе. Их можно было легко отличить от праздной толпы. Они держались кучкой, да и вид у них был более сосредоточенный, чем у обычных отдыхающих. Которых на пляже хватало, хотя город был практически на осадном положении, – разве что общий вид у толпы был более потрепанный и бедный, чем раньше.
Бестолково носились вечно голодные чайки, на золотой песок накатывали пенные валы, там, где уже прошел отлив, осталась после них морская фауна – морские звезды, медузы, створчатые моллюски, крабы и какие-то мелкие рачки, названия которым Макс не знал. Наловить себе sea-food на ужин партизаны не сумели, только развлеклись. Хотя и купаться как-то почти не тянуло. Наплавались на последних заданиях. Купить на рынке морепродуктов тоже не смогли – тот оказался закрыт, а на воротах висел замок.
Вдалеке белел единственный парус.
Единственный, потому что блокада. Выход в море запрещен. Что за идиот? Да и его сейчас завернут, окликнут из мегафона. Для его же блага – иначе в открытом море потопят подводные дроны «миротворцев».
Пляж теперь выглядел куда менее чистым. Упаковки от чипсов и мороженного, банановая и апельсиновая кожура и другой сор покрывали его ковром. Кожура-то ладно, сгниет. Биоразлагаемые упаковки тоже не страшны. А вот пластик хорошо бы убрать. Но половина роботов-уборщиков были неисправны, а люди-уборщики – слишком дороги, если им платить, а у новой власти после эмбарго и блокировки счетов денег было еще меньше, чем у старой.
В море за электромагнитными и сетчатыми барьерами мусора было не меньше. В основном он был мелкодисперсный – его приносило течениями из океана, где колыхалось огромное Атлантическое пластиковое пятно – младший брат Тихоокеанского пятна, размером с три Франции, которое обладало даже шуточным флагом, почтовой маркой и футбольной командой энтузиастов. Одно время его ликвидировали, но оно снова «наросло». Были и крупные фракции мусора.
Макс по опыту знал, что не так уж далеко от роскошных пляжей, скрытые от глаз туристов заборами и «миражами», находятся свалки и пустыри, где громоздятся горы ржавого металла, а землю покрывает мусор. Экологи трубили об этом еще много лет назад, но все, чего они добились, – что мусор отодвинули на несколько километров от городов. На севере – в том же Гудзоновом заливе – применяли полный цикл переработки, и все отходы утилизировались. Но здесь на это не находилось денег даже у богатых муниципалитетов туристических городов. Что уж говорить про остальные? А может, дело было в пресловутой «коррупционной составляющей».
Бойцы пили холодное пиво и коктейли, которые им бесплатно приносили из отеля, а на раскладном столике лежала в мисках деликатесная, но грубо нарезанная закуска.
Под возгласы: «Ole!» и «Viva!» чокнулись бутылками пива. Глыкающие звуки, довольное причмокивание, хруст поглощаемых сухих закусок.
– Да не боюсь я крокодилов. У нас в Луизиане они крупнее. Что мне эти тупые рептилии? Я на гризли охотился, – Рик Уоррен, бывший дальнобойщик из Северной Америки, сам волосатый как медведь, размахивал татуированной рукой. На ней был изображен какой-то байкерский символ – память о прошлом, как говорил Рик.
Он один был в футболке, но, слава богу, не в той, в какой приехал в страну в сентябре вместе с другими интербригадовцами: ему быстро объяснили, что тут в Мексике теперь слишком много коммунистов и негров, чтобы ходить с флагом Конфедеративных Штатов Америки на спине.
Правда, T-short была из «умной материи», поэтому ему не пришлось даже выбрасывать ее; сделать ее нейтрально-белой он смог за две секунды. Зато она почти не пачкалась и не покрывалась пятнами пота, несмотря на комплекцию владельца.
– Гризли? А мои гризли еще и отстреливались иногда, – услышал Макс хриплый голос Гаврилы.
Макс знал, что русский успел поработать не только врачом, но и лесничим где-то на востоке Евразии. Он был невысокий, кряжистый, а лицом почему-то напомнил Максиму космонавта Гагарина. Ну, проживи тот чуть дольше. У Гаврилы был нос картошкой, широкое круглое лицо, пшеничные волосы, прореженные на макушке временем. А еще мешки под глазами, ранние морщины и плохая кожа, которая бывает или у того, кто считает недостойным мужчины за ней ухаживать… или у того, кто прожил почти всю жизнь в плохом климате. Обрамлявший лысину венчик волос и не думал седеть, то есть, вряд ли человеку намного больше сорока, хотя выглядел он постарше. Кожа у него была, конечно, не такой бледной, как у Виссера, но находиться на мексиканском солнце долго он тоже не мог. Даже в этот не слишком солнечный день на голове у русского была белая панама по моде пятидесятых годов вековой давности. Разве что любимые черные очки он оставил в казарме.
Вообще-то сибиряк был тот еще живчик и балагур, крутился постоянно, как лопасти ветряка и сыпал своим своеобразным юмором. Даже сегодня, когда его здорово сморило. И он уже успел опорожнить несколько бутылок пива и слопать «шаурму», как он называл любой из видов мексиканских лепешек с начинкой. К слову, когда его по незнанию называли не русским, а «россиянином», Гаврила почему-то всегда смотрел тяжелым взглядом и морщился.
Хмурым был и Зоран Вранич. Тоже славянин – серб из Сараево, и по мировоззрению во многом кровный брат Гаврилы. Загорелый до черноты, он сошел бы за мулата, если бы не славянские черты лица. Впрочем, не просто славянские, а южнославянские. Зоран был похож на турка, но если бы кто-то его так назвал, последствия могли быть любые. Еще он сильно недолюбливал албанцев, но их в интербригаде не было. Обритая голова, черные усы… добавь кольцо в ухо и кремневый пистолет за поясом – выйдет пират. Прибавить смоляного цвета чуб и саблю на боку – получится плакатный запорожец. Обычно он был энергичный и злой, занозистый, как говорят. Не болтун, но, когда говорил, все замолкали, и никто не оставался равнодушным. Обычно за ним нужен был глаз да глаз, потому что он легко провоцировал конфликты. В отличие от местных, которые легко дрались до смерти и так же легко мирились, житель Балкан все помнил и ничего не прощал. Но в бою был надежен как никто другой. Правда, в этот день ему нездоровилось, случилось что-то вроде расстройства желудка. Поэтому он пил только минералку и почти не ел. Но пошел со всеми, чтобы не бросать команду.
В общем, их отделение было пестрым, как и весь отряд «Панчо Вилья». Личный состав удачно подобрался такой, что больше половины так или иначе имели до революции опыт обращения с оружием. Хоть и не с боевым, а с гражданским. В остальном отряде от силы человек тридцать имели такой опыт. И мало кто применял оружие по живым людям.
День отгула дал им сам командир – субкоманданте Сильвио Хименес по кличке «Нефтяник». Конечно, он был совсем не углеводородный олигарх, время которых прошло, а обычная «рабочая кость». Максим уважал этого человека, хотя втайне чувствовал что-то вроде трепета, когда тот смотрел на него со своим фирменным прищуром. Те, кто Сильвио не любили, говорили, что командир 2-го отряда – loco. Но в этом слове со значением «безумный» слышался оттенок восхищения удалью, граничащей с жестокостью.
Рихтер знал, что Сильвио лично проводит казни, не обращаясь к ЧК. И пленных «матадоров» с полицейскими, и тех из своих, кто запятнал себя некрасивыми вещами.
У Хименеса на груди было вытатуировано изображение креста, обвитого нитью деревянных четок. Вряд ли он принадлежал к «крузоб» – местному культу «говорящих крестов» из джунглей, который возродился лет двадцать назад. Сильвио говорил, что он добрый католик. Он был вообще не из этих мест, а из Венесуэлы, и крест ему накололи в тюрьме. На бицепсе левой руки было изображение горящего черепа, а на правом – пронзенное ножом сердце. И только недавно Макс заметил, что татуировки на тыльной стороне ладоней Хименеса, когда тот ставил их рядом, гласили: «5.10.2059. No olvidaremos. No perdonaremos. Sangre por sangre».
«Не забудем. Не простим, – догадался Макс еще до того, как „транслятор“ явил ему перевод с испанского. – Кровь за кровь». И, конечно, это было про резню в Гвадалахаре.
Теперь Сильвио выглядел немного иначе, чем в день, когда он их спас. И это была его настоящая внешность, а не маска, наведенная, чтобы обманывать камеры и детекторы. Его отряд, как он сам сказал, часто действовал в тылу врага, поэтому они все привыкли носить личины, иначе нельзя было пройти и шагу.
Когда он выключил последнюю, лицо стало грубее, нос чуть приплюснутым. Волосы приобрели африканскую курчавость. А еще Сильвио снова отрастил усы. Он был метис, а может, в нем смешалась кровь трех рас. Но, в отличие от флегматичных аборигенов-indigenas, Нефтяник был холерик и имел взрывной темперамент.
В прошлом он был… а кем только не был! И охранником, и оператором вилочного погрузчика, и похоронным агентом. Успел посидеть (говорил, что ни за что) в тюрьме Ла Сабанета в городе Маракайбо. Где в среднем обычные заключенные, без связей на воле, выдерживают не больше года. А он выжил целых четыре и не стал инвалидом.
Там, в скученности переполненных камер и адской антисанитарии, с крысами, тараканами и холерой, он впервые узнал о левых идеях. Кто-то передал ему старую читалку с текстами. Ничего более современного не разрешалось. Хотя книг он не любил: «Голова болит от этой мути». Но за время заключения осилил несколько трудов Маркса, Энгельса и кое-что из Ленина. После этого, как он сказал, в его голове многое сдвинулось. Он понял, что просто жить – мало, надо бороться за свободу угнетенных.
Но до революции ему не довелось побороться. Успел обзавестись семьей, остепенился, родились дети. Работал на нефтеперерабатывающем заводе в Каракасе. Но когда «началось» – бросил все и приехал туда, где раздались первые выстрелы борьбы за свободу. А они раздались тут, а не у них, на юге. В этом он не отличался от любого из них. Свою Венесуэлу, где либералы несколько раз поменялись местами с социалистами, но порядка не прибавилось (это были неправильные социалисты, по его мнению), Сильвио оставил без сожалений. Там тоже были, по его словам, «бардак и жопа», но это была «милая родина», куда он хотел после победы вернуться. Однако сейчас там негде было «разгуляться».
В этом он мыслил, как Гаврила. Тот тоже говорил, что не может спать, когда где-то правят угнетатели, поэтому и оставил свой заснеженный край, чтобы воевать там, где находилось слабое звено в буржуйском мире, как ему казалось. Но при этом он свято верил, что и до его родного дома руки у него дойдут.
Сильвио вообще был парень простой, как перекати-поле, и считал, что любые глобальные проблемы решаются с помощью пистолета и пары кулаков.
У него был искусственный глаз – не дешевка, а дорогой, качественный. Настоящий он потерял в огне во время аварии на заводе. А этот был куплен на страховку, профсоюзные взносы и пожертвования благотворительного фонда. Был суд, и владельцу – инвестиционному фонду – пришлось откупиться от него хоть так. Со стороны это заметно не было, но польза для Сильвио в улучшенном зрении была огромная.
Кто-то говорил, что он не особенно умен, но харизма Нефтяника подкупала всех. Он был из тех, кто не боится ни бога, ни черта, и поэтому «вильисты» готовы были пойти за ним хоть в огонь. Даже те, кто в обычной обстановке часто праздновал труса.
И вот они победили. Боевые действия на полуострове прекратились – но и в промежутках между патрулями и облавами для бойцов находилась работа. Иногда их привлекали на заводы. Разбирать завалы в технопарках, которые были подорваны корпами при поспешном бегстве. Интересно, что «корпами» – от слова «корпорация» – называли не любых местных приспешников старого режима, а тех, кто был связан с крупными компаниями. Остальных, вроде чиновников из муниципалитетов, звали просто крысами. А вот бойцов и офицеров Корпуса мира во всем мире, и особенно в нелояльных странах, чаще всего называли палачами и мясниками.
Другие технопарки, которые взорвать не успели, стояли опечатанными, потому что автоматика отказывалась подчиняться тем, кого не узнавала. И читать революционные декреты роботам в цехах или угрожать им разбором на винтики было бесполезно. Большая часть мегафабрик Юкатана – где их было не так уж много, – оказались заминированными или имели другие все еще активные системы безопасности. Все это надо было обезвреживать не один месяц. А пока весь промышленный потенциал сектора был недоступен народу. Естественно, начался дефицит и ропот. И у враждебных сил появились новые поводы для клеветы – как за границей, так и тут, в подполье.
Они вкалывали как проклятые, каждый похудел на несколько килограммов. Маскировали технику – ее у них было немного, в основном легкие танки, и все их надо было сохранить. Помогали обустраивать позиции ПВО и артиллерии. Фейковые, но именно по ним ожидался первый удар. Настоящие средства борьбы с воздушной и орбитальной угрозой были очень мобильны и укрыты так надежно, что рядовым ополченцам из la Milicia и младшему командному составу знать про них было не положено.
Еще рыли окопы, помогали сооружать блокпосты, укрепляли административные здания на случай авианалетов. Много проводили инструктажей и разъяснительной работы. Ходили даже по школам. Такой энтузиазм, как у детей, мало у кого из взрослых можно было найти. Все хотели воевать, и Рихтер почему-то вспомнил времена Крестовых походов.
Потом начали принимать грузы. Каждый день приходили суда – в основном небольшие минибалкеры, но иногда и рыболовецкие сейнеры и яхты. Оружие не растет на деревьях, и кто сказал, что они должны отказываться от помощи? Чьей бы она ни была.
Они не заходили в порт, а ждали милях в десяти от берега, эти корабли без опознавательных знаков. Судя по всему, у них была какая-то стелс-защита, потому что радаров они не боялись. А вот визуального наблюдения опасались, поэтому почти всегда встречи происходили в безлунную ночь при высокой облачности.
Дважды приходила даже небольшая прогулочная подлодка. Тогда все вышло совсем просто – аппарат подошел почти к самому берегу и даже не всплывал.
Но каждый раз это был новый корабль, и каждый раз он встречал их на новом месте.
Время прибытия и точку рандеву они узнавали всегда в последний момент – буквально за два часа до него. Влезали в гидрокостюмы, брали подводный гидроцикл «Скат» (который так назывался за характерную форму корпуса), надевали подводные ускорительные ранцы и отправлялись в море, которое почти всегда было неспокойным. Через пять-шесть часов они возвращались в казарму, мокрые, как капибары, которым пришлось удирать от анаконды, и усталые, как ламы на горной тропе. Или как чупакабры, которые разорили десять курятников. Но глаза горели, а руки если и тряслись, то не от страха, а от волнения, сравнимого с азартом гончей. Впрочем, пострелять не пришлось ни разу, хотя у них были такие электромагнитные винтовки, из которых можно было вести стрельбу под водой, и даже два гарпунных ружья.
Один раз их чудом не засек вертолет с опознавательным знаком Корпуса, другой раз они сумели затаиться, и два патрульных катера, прождав пару часов, ушли на северо-восток, в Карибское море, где у них была плавучая база.
Ясно, что в этих пластиковых ящиках без маркировки лежали не бананы и даже не микрочипы. Обращаться с ними требовалось с предельной осторожностью. «Вильисты» сдавали контейнеры под роспись заместителю коменданта города и так и не узнали, что в них было.
Бывали задания попроще – например, сопровождение важной колонны или участие в облаве – помощь ЧК в поимке опасного врага. И там, и там был шанс схлопотать пулю, гранату или даже выстрел из «рельсы» (но их отделению пока везло, хотя в других уже погибло трое). Стрельбы в тире, кроссы на стадионе и работу по нарядам в расположении части Максим за тяжелый труд не считал. Так же, как и занятия с молодежью. На последних он вообще отдыхал душой, заражаясь кипучим энтузиазмом.
И вот после очередного задания командир всей la compaña сам вызвал их отделение.
«Компанерос, вы херово выглядите. Очень херово, – вкрадчиво произнес он и подмигнул своим натуральным глазом. – Значит, так. Валите на пляж. У вас сутки. Еще не хватало, чтобы вы слегли. Отдохните, попинайте балду. Можете даже нажраться, но в меру. И возвращайтесь со свежими силами. И не забудьте про комендантский час».
Бойцы возражали, но Нефтяник был непреклонен.
«Я сказал, отдыхайте, дьявол вас поимей. А то поставлю в ряд и расстреляю на хрен из танковой „рельсы“».
Мало кто знал, что снаряды любого рейлгана высокой мощности – хоть от фирмы «Эдисон», хоть производства ее конкурентов – имели встроенную систему самоуничтожения, которая ограничивала дальность с проникающей способностью и была настраиваемой. Но все знали, что тяжелая «рельса» могла пробить и сто человек насквозь, если их поставить в шеренгу, как сделали это ультраправые боевики «матадоры», собрав на ипподроме в Мехико в самом начале заварушки две сотни «неблагонадежных» – в основном профсоюзных активистов. Но все они потом за это ответили…
Сказать по правде, бойцы были совсем не против отвлечься и посмотреть знаменитую Ривьеру Майя, пейзажи которой видели только урывками между патрулями, марш-бросками и тренировками. Мышцы болели зверски, но стимуляторы – по две дозы армейского НС-9/1 на брата – берегли для более важного случая. Выручали природные вещества по рецептам индейцев – экстракт гуараны и листья боливийской коки. Наркотики были в отряде запрещены под страхом изгнания, которое само по себе для многих казалось страшнее смерти.
И вот теперь они валялись на пляже и вели ленивый и расслабленный разговор под плеск волн. Не хватало только женского общества. В последний момент обе девушки из их отделения – Розита и Ингрид отправились то ли в церковь, то ли в исторический музей.
Впрочем, может, это и правильно. Нечего барышням-идеалисткам из Альтерглобалистского экологического фронта делать на отдыхе с такими грубыми мужиками, как они. Где каждый второй будет при взгляде на них думать совсем не о боевом товариществе. Что поделаешь, инстинкты. Все-таки южный темперамент – это такая вещь… даже у тех, кто попал сюда с севера. Видимо, участие в опасных делах влияло на гормональный фон.
Но по взглядам, которые бросали на бойцов проходящие mujeres, chicas и señoritas, можно было понять, что любой из них, если захочет, в одиночестве в эту ночь не останется. Макс и сам подумывал о том, чтобы ответить на один из этих взглядов кивком и призывным жестом. Но не хотел снова испытать неприятного послевкусия, осадка. Как после того, что было у них с Софи. Да и было ли? Это как посмотреть…
Максим подумал с усмешкой, что отключение сети, V- и Д-реальности может иметь и довольно неожиданные последствия. Даже парам, которые не практиковали настоящий контактный секс, придется делать это по-старинке. А тем, кто давно не бывал с живыми девушками, придется обходиться без чаровниц из виртуала. Роботы тоже тут не спасут. Гиноиды в Мексике, да и вообще в Латинской Америке были не очень популяры, и над их пользователями смеялись, как и над теми, кто предпочитал виртуал. В общем, через девять месяцев можно ждать дикий всплеск рождаемости.
– А помните, товарищ Сталин обещал, что люди будут работать по пять часов в день? – пробасил Гаврила.
– Еще гуру капиталистической макроэкономики сэр Джон Мейнард Кейнс в 1930 году говорил, что в будущем будут работать всего три часа, – в тон ему ответил Ян Виссер, тощий, обгоревший до красноты дизайнер-троцкист из Голландии. – И оба ошиблись.
– Потому что рухнул СССР, и крысам-буржуям отпала надобность казаться добренькими, – махнул рукой Гаврила, будто отгоняя мух. – Поэтому и вкалывают свободные креативщики по четырнадцать-шестнадцать часов. И дома в кровати, и на толчке, и по дороге, и в кафе. Чтобы создать продукты, которые получат больше лайков. Или просто угнаться за роботами. Чтобы не выкинули на помойку.
– Это где вы таких знакомых берете? – хохотнул Диего, в прошлом обитатель местных трущоб, который не выглядел на свои двадцать с хвостиком из-за небольшого роста. Хотя он не был субтильным, наоборот, крепышом. – Половина парней из нашего района не работали вообще. Я имею в виду… как это сказать? А! Официально.
Они с Виссером были чем-то похожи, несмотря на расовые различия и такой разный бэкграунд. Оба энергичные, пронырливые, хоть и по-разному. Они были бойцами широкого профиля, стрелками с кучей полезных навыков, ни один из которых не был узкоспециальным.
Виссер, у которого была прямая челка, как у эмо-боя, и пирсинг в левом ухе, соображал и в софте, и в харде, хотя и не так, как Иван. Неплохо водил, слегка понимал в химии и медицине. Мог кинуть гранату так, чтоб не убить никого из своих. Конечно, он был такой же «Виссер», как русский – «Гаврила Бурков». А его фамилия по-голландски означала просто «Рыбак».
Пожалуй, только Максим уже не видел смысла больше скрывать свою настоящую фамилию. Да еще местные не скрывали своих. А приезжие добровольцы, понимая шаткость своего правового статуса, старались чаще использовать прозвища и конспиративные кодовые имена. Все они понимали, что, отправляясь сюда, берут билет в один конец и подписываются на вечное преследование со стороны Интерпола и СПБ… если, конечно, сами эти конторы вдруг не исчезнут.
Диего мог завести все, что имеет колеса. В прошлом он был автовором. И фанатом виртуальных игр из той серии, где можно угнать любую тачку и весело пострелять по полиции – и по прохожим тоже, а еще сбивать всех подряд. В молодости, как сам шутил, он был диссидентом, борцом за права автомобилей получить новых заботливых хозяев. Здесь в маленьких городах еще были уголки, где можно сбыть ворованную тачку, а еще вернее – запчасти от нее. До революции этот бизнес, может, и не процветал, но имелся.
С оружием Диего был знаком лет с четырнадцати. Оказывается, дети-солдаты бывают не только в Африке. Еще в средней школе у него стоял радиомаяк, установленный по решению судьи по делам несовершеннолетних. И на каждый новый «залет» прилетала «Оса» из участка. Могла и лекцию прочитать, а могла и тазером шибануть, так что искры полетят. Потом его кореша занесли кому надо бакшиш, и маячок убрали. Дрон перестал его преследовать, но Диего не остепенился.
Раньше он состоял в какой-то безымянной молодежной банде, которая существовала, не залезая на территорию крупных картелей и промышляя мелкими делами вроде сутенерства и уличных краж и грабежей. Его предки, то есть не родители, а более дальние, были родом из Сальвадора. Татуировки, покрывавшие руки и половину торса (куда плотнее, чем у командира отряда), парень носил с гордостью. Его бизнесом одно время, как он честно сказал, было добывать из покойников все ценные импланты, которые еще можно продать, а также чипы, с которых можно было «слить» деньги, пока покойник еще окончательно не остыл и система еще распознает его как живого. И не всегда это были трупы из городской больницы, где работал один его кореш. Иногда жизни этих бедолаг заканчивались в багажнике или на дне оврага.
Естественно, убивали они только «плохих». И Диего говорил, что мочил не он, а его старшие товарищи. А еще божился, что давно с этим завязал, и ему стыдно своего прошлого так, что хочется память стереть, и жаль, что нельзя.
– Если твои знакомые продавали угнанные кары и доставали чипы из мертвецов… конечно, это не работа, а паразитизм. Точнее, бандитизм, – произнес Гаврила, стряхнув пепел с сигареты с таким отвращением, будто там был яд. – Я любому из твоих «коллег» пропишу свинцовую пилюлю, если он мне попадется. Но мы для того и сделали эту революсьён, чтобы такие башковитые парни не занимались подобной херней.
Диего был классный парень, только уж очень недалекий. Думал, что победа революции – это просто, и надо только убить всех буржуев и поделить все отнятое у них поровну. Ну, или хотя бы пропорционально ценности каждого рабочего человека. И как ни пытался Макс убедить его, что проблема гораздо сложнее – тот просто не верил.
– В Европе еще десять лет назад можно было прожить на пособие, – задумчиво произнес Ян. – Сейчас, когда его уменьшили наполовину, проживет только социофоб, который из съемной квартиры не выходит и живет в вирках. Или терминал у него стоит в подвале родительского дома, рядом с ковриком для сна. Безработных все больше. На периферии и таких пособий нет. Создается ощущение, что Мировой совет нарочно ворошит осиное гнездо.
– Мне кажется, тут просто глупость, – не согласился Максим. – Они думали, люди настолько оболванены, что можно перевести их на голодный паек. А может, решили, что снижение жизненного стандарта уменьшит рождаемость. Особенно малообеспеченных. Но я одного не могу понять, товарищи. Почему при взрывном росте производительных сил мы имеем такое мизерное улучшение жизни?
– Потому что вся маржа оседает в чьих-то карманах, – изрек Гаврила. – А они выдают человеку ровно столько, чтоб он крутился как хомяк, вертя колесо их экономики. Не развивался и не задумывался ни о чем. Вот убьем таких, и все наладится.
– Сначала были только мигранты… – заговорил вдруг молчавший до этого Рик Уоррен, чуть не пролив пиво себе на ногу. – Пардон, мучачос, я не вас имел в виду, вы крутые… да и те латиноамериканские чуваки не виноваты. Просто работы на всех не хватало. Потом появились эти «чипованные». Киборги. Франкенштейны. Как только мы их не называли.
Рик был высокий – под два метра – флегматичный мужик с брюхом и лысиной. По воинской специализации он был пулеметчиком, но и взорвать что-нибудь мог при случае.
– Когда наш президент свалил из Белого дома, и там опять засели демократы, – продолжал он, – вот тогда началось дерьмо. Я еще сопляком был, батя рассказывал… Оружие стали ограничивать. А как без винтовки-то? Кругом же всякие… Но это было всего лишь начало. Да и только в северовосточных штатах. Короче, раньше импланты были только для сисек, да. А потом появилось черт-те что. Стали, значит, некоторые умники себе ставить кардиостимуляторы. Не такие, которые помогают больным-сердечникам. Другие. Которые стимулируют форсированное кровообращение. Насыщают кровь кислородом. Да, боли, отторжение, лекарства-блокаторы. Но никакой усталости – если тебе нужно взбодриться, просто вводишь команду. Мозг не обманешь, но до четырех суток можно гонять без сна. Естественно, есть риск внезапной смерти… Сначала их не аттестовали для допуска к работе водителями траков. Но потом эти демократы, защитники, мать их, меньшинств, взяли большинство в обеих палатах, и все разрешили. А после стали ставить другие импланты на реакцию и на выносливость. Если мне надо было на трансконтинентальных маршрутах ездить с напарником, то такой Франк, мать его, Эйнштейн, мог ездить один. И для них повысили максимально разрешенные рабочие часы за день. Да, они сыграют в ящик на пять лет раньше. Но кого это волнует? Все заказы и все рейсы были ихние. А потом… – Рик глотнул еще пива и почесал бок под футболкой.
– А потом, когда я уже решил поставить себе такую же херню… они вообще заменили водителей на силикон! И ладно бы имелись в виду телки-роботы. Так нет, силиконовые мозги. А где людям-то работать? В стриптиз-клубах? Так и там они вне конкуренции. А если не такие, то трансы.
– Транслюди?
– Если бы. Трансгендеры. Хирурги-то всегда слепят лучше, чем матушка-природа.
– Что ты имеешь против трансгендеров? – спросил его Ян, который очень серьезно относился к защите чужих прав.
– Я-то? – американец обвел глазами товарищей, гадая, хотят ли его поддеть или попросту беззлобно троллят. – Ничего! Кроме того, что трахаться с ними не хочу. Дело вкуса.
– А представляешь, – ухмыльнулся Диего, – если в будущем пол можно будет менять, чисто щелкнув пальцами? Хоть четыре раза в месяц. Сегодня ты ее трахаешь, а с понедельника уже она тебя, ха-ха.
– Да блин, такие устройства уже лет сто в свободной продаже. Из резины. Заткнулись бы, умники, а то я… – пробурчал бывший дальнобойщик, почесывая кулаки.
Окончание фразы заглушил взрыв хохота. Бойцы заржали и чуть не опрокинули стоявшую на походной плитке сковороду, на которой шипело масло. В ответ раздалось такое же злое шипение рядового Хуана Санчеса, черного как ночь выходца из Суринама.
– ¡Malditos cabrones! – Хуанито замахал на них рукой с чуть более светлой ладонью. В данной ситуации это приблизительно значило: «чертовы придурки!».
На сковороде разогревался консервированный бекон с фасолью. Умопомрачительный запах поднимался над плиткой.
– Надеюсь, я до этого времени не доживу, – пробормотал Гаврила, когда все немного успокоились. – Мне как-то привычнее по старинке. И врачи-эксулапы с кремниевыми мозгами меня пугают. Если и сделал Мировой совет что-то хорошее, так это ввел ограничения на модифицирование тела.
– Прекратите пороть херню, – произнес Виссер.
– Вот вы заговорили про транслюдей. Но это все же люди. Хоть и измененные. А что вы думаете про Адский Грузовик Дьявола?
– Что это городская легенда, – произнес Зоран, не поднимая головы. – Такая же, как «Ангар 18», вайомингский инцидент, Брайан Уэстби, которого нельзя добавлять в друзья, потому что он мертвец… И не упоминай нечистого без надобности.
– Я тоже так думал. Но Иван сегодня сказал мне, что лично знал чувака, который расследовал такое дело.
– Гонит наш программист. Слишком много курит свою трубку. Это сказка.
Всем бойцам эта история была известна. Якобы в одной транспортной компании был случай, когда грузовик с автопилотом сознательно сбивал людей, переходящих дорогу в неположенном месте. Один случай, второй, третий… Чаще не насмерть, только ломая человеку ноги. Но двоих, которые были пьяны, колеса просто размазали по асфальту. Сначала думали, что это случайность. Но после четвертого случая вопросом занялась специальная комиссия от министерства транспорта. Подозревали незаконное вмешательство оператора в систему. Или хакинг со стороны через беспроводную связь. Или баг программы. Но не нашли ничего.
«Потому что это фича, а не баг, товарищи», – услышали они вдруг голос Ивана через их коммуникационный канал.
Он не смог пойти на пляж, потому что не отпустила командир Технической службы, но незримо присутствовал рядом с ними. Смотрел, поди, на загорелых девчонок через их глаза – тех, у кого были «линзы», то есть всех, кроме Рауля, – и слюной исходил, занимаясь узконаправленным передатчиком на крыше небоскреба, где рядом с флагом Мексики теперь вилось красное полотнище с эмблемой Авангарда. Или сидя в душном дата-центре в подвале отеля, за столом, заваленным разобранным оборудованием, под плохо настроенным кондиционером.
Комаров не требовал себе поблажек, не считал себя больным и меньше всего хотел быть каким-то меньшинством. Шутил, что у него слегка перегорели цепи и процессор несовместим с материнской платой, и все они вместе – с видеокартой. Рихтеру понадобилось читать подсказку, чтобы понять, для чего служило это древнее железо. Но все это была метафора для описания соматической болезни Ивана.
Спутников у НарВласти Мексики больше не было. Все спутники корпократы забрали с собой. Поэтому и должен был трудиться с риском для жизни этот слабый человечек с почти парализованными ногами. Ноги у него были неходячие из-за перенесенного в детстве ДЦП. Паралича, который давно научились лечить… но в детском доме его маленькой страны, где-то рядом с Российским государством, в штате просто не было врача. И не было денег.
Но хотя он использовал одежду, которая сама надевалась, зашнуровывалась и застегивалась, потому что ему было тяжело делать лишние движения, разумом он был сильнее большинства здоровых. И был одним из незаменимых работников. Впрочем, экзопротезы позволяли ему ходить и даже бегать. И никогда в его айденте не было добровольной пометки о том, что он нуждается в особой помощи.
«Может, робот считал, что глупых существ из мяса надо учить, – продолжал звучать надтреснутый мальчишеский голос в их ушах. – А если не получается, то убивать, ведь это повышает уровень безопасности. И не жалко ликвидировать нескольких, если это поможет уменьшить количество попадающих под колеса пешеходов в будущем. Ведь людей много. А что самое смешное, знаете? Эта мера подействовала. В городе, где проявил себя грузовик-убийца, люди стали внимательнее на дорогах».
– Да хватит уже гнать, Айвэн! – Рик даже поставил бутылку с пивом, чуть утопив ее донышко в песок. – Я такую историю слыхал про десять разных городов. На шести разных, мать их, материках. Я понимаю, у тебя хреновое настроение, не отпустили оторваться. Но это не повод верить в бородатые анекдоты…
«А ты не думаешь, что это десять разных историй?» – голос Ивана дрогнул, будто от боли. Он был обидчивый.
А еще Рихтер, конечно, знал, что псевдо-ИИ может быть предвзятым. Он может быть расистом, считая, что черные совершают больше краж. Сексистом, считая женщин неэффективными работниками, отвлекающимися на беременность и уход за детьми. Может вообще дискриминировать натуралов и поощрять ЛГБТ и чайлдфри, считая их более надежными и стрессоустойчивыми. Многие системы управления кадрами с использованием Искусственного Интеллекта провалились именно из-за этого. Они были вопиюще некорректны, не гуманны и не толерантны. Но если люди для них ресурс, такой же, как электроэнергия, разве могло быть иначе?
«Или еще вот задачка, – продолжал Иван. – На дороге прямо по курсу твоей машины наркоманы. Уходить не хотят, тебя не замечают, потому что в стране эльфов электромобили не ездят. И у твоего автопилота есть выбор. Угробить тебя, развернув авто в железобетонный отбойник, или размазать по асфальту пятерых обдолбанных торчков на твоем пути? Как думаете, что он сделает?».
– Я за него бабки заплатил, – произнес Рик. – Жизнь клиента на первом месте.
– Это пережитки буржуазного менталитета, – произнес Виссер.
– Ага, – согласился Гаврила. – Хоть они и наркоманы, а люди. И их больше. Их еще можно перевоспитать… в стройотряде.
– Идите в жопу, комми сраные. Любители всяких отбросов, – проворчал Рик. – Если бы вы так позорно не слили свою страну, не надо было бы нам сейчас биться с этими гребаными корпоронацистами в этом пекле. Робот уж точно поступит умнее вас.
Только очень хорошо зная Рика, они поняли, что он беззлобно шутит.
«А правда в том, что мы НЕ ЗНАЕМ, ЧТО РОБОТ СДЕЛАЕТ, И НЕ МОЖЕМ НА ЭТО ПОВЛИЯТЬ! – прозвучал как гром голос Ивана, явно подкрутившего громкость. – И это самое страшное. Второй вопрос. Если у автопилота будет выбор – задавить одну двадцатилетнюю чиксу или двух восьмидесятилетних бабушек, что он сделает?».
– Зачем унижаешь пожилых женщин, Ваня? – заржал Гаврила. – Завязывай с эйджизмом. Радуйся, что тут нет наших леди, они бы устроили тебе Клару Цеткин и Розу Люксембург. И хорошо, что тут не Северная Америка, да, Рик? А то там посадили на сто двадцать лет одного «снежка» из Арканзаса, который обозвал столетнюю даму старухой, не зная, что она…
Негр захохотал, снимая сковороду с огня и раскладывая кушанье по мискам.
– Можешь не продолжать, помню тот случай с судьей… – пробурчал Рик. – Посадили мужика не за слова, а за assault и physical violence в отношении представителей власти. Он еще и копов поколотил, которые приехали его винтить после звонка этой гремучей змеи. Но ты все равно прав. Я рад, что свалил оттуда. Лучше сдохну под забором в этой дыре, среди краснокожих марксистов. Но зато тут можно говорить все, что хочешь. Нет, я ничего не имею против… небелых. Санчес, ты же знаешь…
Чернокожий, никогда не бывший в Африке, поднял вверх большой палец.
– Просто считаю, что это лицемерие на хрен не нужно, – продолжал бывший дальнобойщик, чье настоящее имя могло быть и не Рик. – Именно оно оскорбляет! Того, на кого направлено. И эти обидки… на неправильные словечки… признак крысиной натуры. Нормальный мужик… то есть человек неважно какого пола… но настоящий человек… должен говорить все прямо, как думает. И если я говорю, что негр сукин сын… я имею в виду этого негра, а не всех от мыса, блин, Доброй Надежды до Гаити! И любой черный может точно так же сказать, что какой-то «снежок» – мудак, и напинать его белую задницу. Если тот это заслужил. И я не буду считать его гребаным черным расистом из «Черных пантер». Женщин это тоже касается… И я до сих пор не могу понять, кому помешали памятники солдатам Диксиленда? Они честно погибли за свой дом, разве нет? Ну да ладно, хватит трындеть, давайте жрать уже! – североамериканец похлопал себя по выступающему брюху.
Через минуту все герильяс уже набивали себе животы, нахваливая нехитрое кушанье. Сковорода была большая, размером с сомбреро, и хватило на всех. Даже подливку вымакивали кукурузными лепешками, разделенными по-братски.
Разговор продолжался. Уже захмелевшие и отяжелевшие от еды, они снова начали рассказывать байки про роботов. Как когда-то первобытные охотники у костра вспоминали страшные истории про тигров и пещерных медведей. Стандартный набор – про куклу, которая затрахала хозяина до смерти, про промышленных сборщиков, которые не стали перевыполнять план с нарушениями правил безопасности, а затащили под пресс менеджера, захотевшего подкрутить настройки. Не забыт был и Хиробрин, игрок-призрак, и другие легенды вирок, перешедшие в них из старинных сетевых игр.
Где-то рядом с ними незримо присутствовал и их программист. Disabled? Special? Вряд ли ему нравились эти слова, так же как русское слово «инвалид».
«Не хочу портить вам аппетит, мучачос. Но я задал эти вопросы, чтоб вы задумались, – вдруг прозвучал, казалось, прямо у них в головах голос IT-специалиста, – На них нет ответа. И суть в том, что мы никогда не узнаем. И это страшно. Даже мне. Тому, кто вырос на всем этом. А еще наш Макс с ходу назовет десять пунктов устава Корпуса мира, предписывающих офицеру подчиняться компьютеру. Хотя это еще не искусственный интеллект. Его еще не существует, но ему уже во многих случаях доверяют больше, чем существу из мяса. Отдыхайте, товарищи. А меня зовет мадам, чтоб я опять занимался этим чертовым передатчиком».
Какое-то время они молчали, лишь напряженно работали их челюсти. Соус каждый сам добавлял по вкусу. Почти все пиво было к этому моменту уже выпито. Сегодня у них выдалась неплохая трапеза. Хотя они привыкли ко всему. Иногда ели домашние фахитос и буррито, которые приносили местные. Иногда мексиканские лепешки чередовались с космополитическими бургерами в саморазогревающейся упаковке из супермаркета. А иногда по полдня и более вообще было не до еды.
Армейских рационов не хватало, и в предыдущий раз на марше они питались китайской лапшой из брикетов с добавлением хлореллы и сверчковой муки, химического цвета батончиками из сои и тому подобной дрянью, которую злые языки называли comida de perros – «собачья еда». Но если эти дешевые источники углеводов и протеина годились для мирных тружеников, почему они не годились для рабочих, которые решили взяться за оружие? Совсем как поется в старой песне про Красную Армию, где почему-то винтовку держат за штык, сжимая мозолистой рукой.
– Лучшая люстрация – это дефенестрация, – с набитым ртом произнес Гаврила. – Выкидывать из окон тех кровососов, которые не успели выброситься сами. Зло должно быть наказано…
– Они не зло, – прозвучал резкий голос Санчеса, уже опустошившего миску. – Они стихия. Примерно как прожорливые крысы или саранча… или наводнение. Но это не значит, что с ними не нужно бороться.
– Бизнесу все равно, чем заниматься, – согласился Ян Виссер, чинно орудуя ложкой, – продавать живой товар или лекарства от СПИДа, выращивать опиумный мак или пшеницу. Там, где выше маржа, там он и сконцентрирует усилия. Капиталу нет дела до конкретных людей. Мы для них только цифры. И чем выше человек поднимается по служебной лестнице, тем меньше видит фамилий и судеб. Только винтики и шестеренки.
– Естественно, так обстоят дела, если во главу угла поставлено извлечение прибыли, – назидательно поправил его Гаврила. – А когда целью функционирования предприятия является благо общества, все устроено иначе. Руководители социалистических предприятий думают об общем благе, видят в своих работниках людей.
Все покивали, только Виссер что-то пробурчал про «государственный капитализм».
– Короче, некоторые отмороженные люди ставили себе искусственные глаза, – снова вернул их к старой теме Санчес. – Как у нашего субкоманданте, который может подглядывать за чиксами хоть в окнах отеля, хоть на пляже Исла-Мухерес на той стороне пролива… Да только они свои родные глаза не в аварии потеряли и не от болезни. Они их в бак для отходов выкинули, а эти зенки – себе в черепушку! Только потому, что те лучше. Прикиньте. Типа апгрейд. И зрение у них такое, что нам и не снилось! Никакие линзы этого не дадут. А еще есть пара модификаций нервов и связок кисти, которые хорошо отработаны – их часто делают себе музыканты и хирурги, особенно в частной медицине. А уж спортсмены… там такое, что кроме как киборгами их не назвать. Не зря после 2023 года их стали обследовать не только на вещества, но и на инородные включения в организме… Но существуют такие новые бионические протезы, что их очень трудно отличить от «родных» органов. И сделали много послаблений. Якобы, чтоб спорт стал более зрелищным. На самом деле лобби…
– Слушали биржевые новости? – вдруг произнес Гаврила. – Индекс, мать его, Дейви Джонса упал. Мировая экономика летит в глубокую задницу.
– Доу-Джонса! – поправил его Ян Виссер.
– Хватит коверкать слова. Дейви Джонс – это морской дьявол. И у него нет индекса.
– Какое вам дело до этого индекса? – попытался их урезонить Макс, не любивший такие разговоры. – Какое нам дело до этой «экономики» жуликов? Курс глобо в нашей стране и союзной нам Конфедерации теперь зафиксирован. И ставка рефинансирования Центробанка в Женеве на него не влияет…
– Ой, не грузи нас этой херней, – замахал рукой чернокожий механик. – Я даже не хочу знать, что это такое. Мне даже лень в базу данных лезть.
– Сделайте погромче! Включите, включите, – затопал ногами Диего. – Там по радио что-то важное.
Тихое бурчание приемника, стоявшего рядом, они и вовсе перестали замечать, привыкнув.
Радио было виртуальным. На самом деле его не было. Просто маркер входа в сеть выглядел как радиоприемник времен Второй мировой для тех, у кого были «линзы». Для остальных он был невидимым.
Через сложную систему маршрутизации в обход Фаервола, который окружил охваченный восстанием континент Южной Америки (а также мятежную часть Северной), – сетевые данные все равно проникали по десяткам и сотням широких и узких каналов. Было и обратное движение.
Сейчас это был подкаст, записанный для внутренней сети Боливарианской Конфедерации, с которой НарВласть Мексики, возможно, в будущем собиралась интегрироваться, – ведь там у власти был тот же самый «Авангард».
Для бойцов подкаст выводился через их локалку. А населению – у которого сети не было, – приходилось включать первобытные радиоприемники и слушать те же передачи, которые транслировались НарВластью и «Авангардом» на коротких волнах и УКВ. Приемники раздавали бесплатно. Задействована была и старая проводная телефонная связь. Нашлось на складах и давно демонтированное оборудование для станций мобильной связи древних форматов. Да, это было сравнимо с переписыванием глиняных табличек на флэш-память или на квантовый носитель. Но это позволяло людям, отрезанным от сети, – быть в курсе новостей.
Были, конечно, и «вражеские голоса», и частные станции, вещавшие из Панамы или Чили, или с кораблей в море, но их активно глушили.
Хотя Рихтер знал, что даже передачи союзников подвергались строгому отбору и цензуре, чередуясь с агитационными материалами Информационного отдела Чрезвычайного Комитета. Которые с каждым днем занимали все большую долю эфирного времени.
Вот сейчас как раз шел один из них. Говорили про крушение космического корабля с Луны, который упал в Швейцарии. Но вместо четкого раскладывания по полочкам пустились в какое-то растекание мыслью по древу пополам с поповской проповедью. Слушать это было тяжело. Рихтер не имел журналистского образования, но ему на месте слушателей стало бы дурно от безапелляционных утверждений и казенных фраз.
«Нет сомнений, что вина за произошедшее целиком и полностью лежит на Мировом совете, своей грабительской эксплуататорской политикой доводящем угнетенные народы до нищеты и религиозного мракобесия…» – говорила дикторша из Гвадалахары.
Вначале, пока еще не было известно, что это теракт, она говорила про «пренебрежение антинародной властью и мировой клептократией правилами безопасности, приведшее к гибели трудящихся…».
«Это где на курорте Швейцарии она нашла трудящихся?» – подумал Макс.
– Их спичрайтера я бы расстрелял, – произнес Гаврила. – Дважды: один раз за форму и второй за содержание. И вообще я думаю, что пиндосы на Луне и сейчас не были. Летают автоматы. Просто технологии скакнули высоко, уже с тенью и флагом не лажанутся. Подделывают чисто. А корабль сами и уронили. Как с башнями-близнецами.
Рихтер сибиряку в чем-то даже завидовал. Мир его был черно-бел, как старый надежный телевизор. Для простых ситуаций это упрощение было полезно. Позволяло быстро принимать решения в условиях дефицита времени. Но годилось ли для сложной поливариантной стратегии?
Еще ходили слухи, что были сбиты несколько кораблей космических сил Корпуса Мира. Но сколько именно, никто не знал.
– Я предлагаю включить внешние новости, – вдруг сказал Ян Виссер.
На минуту все замолчали. Молчание было напряженным и задумчивым.
«Внешние» – то есть за пределами Мексики. Не свои. Не обязательно вражеские. Хватало и тех, кто объявил нейтралитет.
– Разрешаю, – ответил Максим. – Прямого запрета на это не было. Но недолго!
Они имели достаточно мощный приемник, чтобы их поймать. Тем более что судно, с которого шло вещание одной из радиостанций, находилась всего километрах в тридцати в Заливе. А уж она ретранслировала множество станций со всего сектора.
Не пошевелив и пальцем, военспец перенастроил приемник. Не тот, виртуальный, «стоящий» на песке, а настоящий, встроенный в полевой коммуникатор, который лежал у него в сумке. Эта вещица в стиле ретро была вполне функциональна, а уж ее устойчивость к вредным факторам была вне конкуренции. Своего рода переносной филиал базовой станции отряда, той, которая была размещена в штабе. При необходимости из нее могла быть развернута длинная активная антенна, для улучшения приема сигнала и его передачи.
Заговорил уже другой голос, мужской. По-испански, но даже Максим заметил, что у диктора немного другой выговор. Как он понял, это была станция из Панамы.
«Продолжаются спасательные работы на месте крушения грузового космического корабля „Теодор Рузвельт“. Число погибших на поверхности достигло 311 человек. По подтвердившимся данным, вину на себя взяла террористическая организация „Меч Пророка“»…
В другое время крушение лунного грузовика заняло бы все первые полосы и весь топ сетевых новостей. Но сегодня оно если и не прошло незамеченным, то в центр внимания не попало. Этот таинственный «Меч Пророка» взялся за амбициозную цель – попытаться атаковать столицу и резиденцию Мирового совета с помощью угнанного космического корабля, доставлявшего с Луны гелий-3. Экономически разорительный проект частной космонавтики с сомнительной рентабельностью не критиковал до этого только ленивый. Но никто всерьез не допускал мысль, что кто-то сумеет захватить такой корабль и использовать его как оружие. Многоступенчатые меры безопасности – о которых Рихтер примерно догадывался, – казались непреодолимыми для обычных террористов.
Но тем не менее корабль захватили. Судя по всему, только планетарная оборона не дала ему долететь до поверхности и упасть там, где было нужно террористам. Но даже обломков, долетевших до Земли на сумасшедшей скорости, хватило, чтобы наделать шуму.
Как же им удалось взять это судно под контроль? Трудно будет СПБ и другим службам расследовать, учитывая, что от корабля осталось немного, а останки экипажа и вовсе испарились. И уже множились конспирологические версии, что неспроста характер повреждений на поверхности не совпадает с радиусом взрыва, да и радиоактивное заражение местности слишком незначительно… Максим не был экспертом и не брался судить. Одно он мог сказать точно – он не одобрял тех, кто это сделал. Могли погибнуть сотни тысяч людей, никак не причастных к деятельности властей.
Между тем по радио продолжались главные новости дня. Но про Мексику в них почти ничего не было сказано, кроме скупых фраз о продолжающихся беспорядках. Зато много было новостей из метрополии.
«Международный спортивный комитет принял решение отложить на неопределенный срок проведение Чемпионата мира по футболу».
«Ассоциация авиаперевозчиков подтвердила отмену сорока процентов международных рейсов на период с ноября 2059 по январь 2060 года. Согласована отправка более половины персонала в неоплачиваемые отпуска на время кризисных явлений…».
Почему-то во всем мире говорили про Южную Америку, забывая, что восстала еще и часть Северной, и некоторые острова. Правда, почти все их уже «освободили», если верить победным реляциям Корпуса мира.
Да еще нейтральная Куба непотопляемым авианосцем стояла против флота «миротворцев», которые так и не высадили на ней десант.
«Продолжается антитеррористическая операция в Сьюдад-Хуаресе и Тихуане».
Бойцы встретили эти новости радостными криками.
– Глупые гринго. Они не продвинулись ни на километр! Колосс на глиняных ногах.
– Муэрто-хуэрто, ха-ха! – это, конечно, была любимая присказка Гаврилы, и ударение в каждом слове этого неологизма падало на последний слог, так что он звучал очень по-местному. – Боятся. Ведь даже старый «Калаш» рельс пробивает.
– Серьезно? – переспросил Диего.
– Да. Шейку стального магистрального прошибает бронебойной пулей.
Все покивали, многозначительно цокая и присвистывая. Ведь оружие-то это было сделано больше ста лет назад. И в регионе его были просто горы.
К северу от границы по-прежнему было тихо. Враги медлили. Да, они перешли Рио-Гранде и без боя оккупировали Сьюдад-Хуарес и Тихуану. Там сейчас шла операция по наведению порядка. Но судя по всему, с ней у Корпуса не клеилось. К тому же по всему миру вспыхивали мелкие и крупные мятежи. Этой осенью на всех материках, кроме разве что Австралии, было действительно жарко, и зима в обоих полушариях обещала быть еще горячее. «Красная осень 2059». И хотя нигде революция не приняла такой размах и не была поддержана частью местной власти, как здесь, – восстания полыхали по всему шарику. Старые кадровые и спешно сформированные новые части «миротворцев» могли только затыкать дыры. Одновременно проходили массовые мирные митинги и забастовки, а также выступления даже тех, кого еще недавно Мировой совет считал своей опорой и союзниками.
Бойцы повторяли друг другу фразы из новостей, смакуя каждое слово.
– Да их гонят отовсюду и бьют как детей! – хохотал Санчес. – Восстания на Ближнем Востоке…
– Ну, эти парни нам не друзья, – вздохнул Макс. – Они и нам мечтают нож в спину всадить. Они атеистов жгут живьем и камнями забивают. «Авангард» и другие близкие к нам люди там в глубоком подполье.
Кого только не было среди взявшихся за оружие по всему миру! Суннитские и шиитские моджахеды, «Новая сияющая тропа» и совсем уж экзотические сектанты из Азии, племенные вожди из Африки, индейские экстремисты и «Черные пантеры» Северной Америки, Движение за независимость Техаса (хоть Рик и скривился, сказав, что там осталось двадцать человек алкоголиков, любящих стрелять по пивным банкам). Были еще индийские маоисты, Национальный фронт Венгрии – отколовшийся от Арийского легиона, сербские и македонские четники…
Ну и конечно, Северная Евразия. Москва, объявленная «свободным городом». Хотя сведений оттуда поступало немного.
Только в Китае царило гробовое молчание. Из Поднебесной не было никаких новостей. А вот в Тибете шла полномасштабная партизанская война, захватившая даже осколок Средневековья – затерянный в горах древний Бутан, который до этого всегда хранил нейтралитет.
Партизаны слушали, и у них чесались руки вступить в бой. Да, половина этих людей из далеких краев были открыто или тайно враждебны им, собравшимся сейчас у костра. Но пока у них были общие враги. И они радовались чужим победам как своим. Понимали – даже если это не были их союзники… враг моего врага если и не друг, то полезный инструмент. Эти беспорядки и хаос оттягивали на себя силы, которые Мировой совет при других раскладах мог бросить против Конфедерации и НарВласти Мексики. Поэтому «вильисты» радовались любым бунтам – хоть исламистов, хоть самых дремучих этнонационалистов, хоть даже фанатиков-сектантов, поклоняющихся духам и божкам.
Но были и другие новости.
«Лидер Союза освобождения Земли Матхаи Мурти поддержал идею роспуска Мирового совета, но отмежевался от радикализма некоторых представителей движения „Авангард“. Парламентская фракция СОЗ обвинила „Авангард“ в узурпации власти в ряде стран и предательстве мирового общедемократического движения… В то же время депутаты социал-демократы в Мировом совете подали протест против действий Корпуса мира и покинули зал заседаний…»
– Жалкие трусы. И вашим, и нашим. Оппортунисты! – сплюнул Гаврила. – Воюют, как Ганди завещал. На коленях.
– Они тоже рискуют, – осадил его Макс. – Их могут посадить в тюрьму или убить. Хоть пулей снайпера, хоть нанодрянью. И это в Женеве они отмежевались. А тут, в Мексике, их активисты воюют рядом с нами. Поэтому не надо всех в одну кучу. К тому же «все отнять и поделить»… детская болезнь левизны – это опасно.
– Эх ты. Отнимания и деления много не бывает. Это полезные арифметические операции.
Макс не стал ему возражать. Он уже видел у людей мрачное упоение пугачевщиной, погромами, расстрелами. Но, видимо, с этим ничего нельзя было поделать.
Он достал из сумки гроздь бананов, оторвал один, показавшийся ему не таким зеленым, откусил половину. И скривился. Плоды, которые им дали в ежедневном пайке, оказались горькими и по вкусу напоминали мыло.
– Ну ты даешь, амиго. Сырыми их едят только обезьяны и дикие белые люди, – сказал Санчес. – Дай сюда, дружище. Их надо печь или жарить.
Макс послушно отдал ему гроздь коротких эквадорских бананов, над которой черный партизан тут же начал колдовать. Не в прямом смысле – делать магические пассы руками и шептать заклинания, – а в переносном: готовить их на той же сковороде, на которой перед этим был разогрет бекон. Хотя и заклинания он прочитать мог, и обереги уважал. Он был из племени суринамских маронов – лесных негров. Потомков тех африканских рабов, которые сломали свои оковы и бежали в труднодоступные джунгли, хоть и чужого континента. Высокий, спокойного веселого нрава, он был не только поваром от Бога, но и надежным товарищем и бесстрашным бойцом огромной физической силы. Суеверий у него было не больше, чем у остальных, и они не мешали ему владеть не только калашом из прошлого века, но и тем оружием, которое требовало технических знаний. До Революции Санчес был автомехаником.
Сидящий рядом с ним Гаврила загорел так, что цветом кожи сейчас почти приближался к потомку жителей Африки. Если их полевой врач иногда затихал, то это означало только, что он копит силы для нового всплеска кипучей деятельности. Если Сильвио был холерик, то Гаврила – явно сангвиник. Он мог говорить резкие и даже жуткие вещи, но все знали, что это только треп. И по-настоящему злым его видели очень редко.
Вот и сейчас, когда остальные просто наслаждались холодным пивом из сумки-холодильника, доктор быстро осушил банку и чертил прямо в воздухе в их локальной Д-реальности какие-то круговые схемы и стрелочки, бормоча под нос про Ватикан, Мальту и масонов, фракционность в китайском руководстве и ее влияние на мировую политику… и про то, что место геополитики давно уже заняли киберполитика и нанополитика… О Рокфеллерах и Ротшильдах и о том, кто из них заключил соглашение с шанхайской кликой и сформировал новый порядок…
Максим пропускал это бормотание мимо ушей, как бесполезный фон.
– В нашу эпоху, камрады, весь цивилизованный мир – это гигантский муравейник. Только это муравейник стрекоз, – произнес Гаврила, приканчивая еще одну банку из биоразлагаемого материала. – Это не меритократия, а какократия.
– Чего-чего? – переспросил Макс.
– Власть худших. И вместо ноосферы у нас ее антипод – какосфера. Где-то идет война, а они переживают за цены на корм для виртуальных питомцев.
– «Какократия»? – усмехнулся Рихтер. – По мне, больше похоже на словечки ребенка в детском саду. Вы, русские, – странные. Я вот Достоевского читал, но так и не понял. Описывает, как плохо жить, с душой описывает… и тут же подводит к тому, что бунтовать, с топором или винтовкой, – грех.
– Бунтовать против хорошей власти – верно, преступление. А против плохой – это подвиг.
– Осталось отличить одно от другого, – усмехнулся немец. – Если б это было так просто, такой кучи книг бы не написали. По-моему, ты сгущаешь краски. Прогресс все-таки есть. Феодализм был еще хуже. Сейчас у нас есть единое государство Земли.
– Тоже мне, достижение, обогнать феодализм, – хмыкнул врач. – Хотя кое-где еще и рабовладение не изжили. Глобальное государство и Мировой совет – это симулякр для быдла.
– Точно. На самом деле миром правят транснациональные корпорации, которые законам не подчиняются, – согласился Ян.
– И это тоже симулякр, но для быдла поумнее, – пробасил Гаврила. – Тех, кто правит миром, никто никогда не видел. И это не корпорации. Знаешь, у меня одна претензия к последователям бородатого дяди Маркса, которого я уважаю и даже люблю как отца. Они уверены, что мы живем при капитализме. А никакого капитализма нет с девяностых годов ХХ века. А может, раньше. И привычного рынка уже почти нет. А есть искусственная экономика, надуваемая электронным баблом, которое всемирная Клика генерирует в любых количествах… с помощью одного клика мышкой.
– Чего? Чем-чем?
– Клика мышкой. Мышка – это такой древний манипулятор. Первые мышки «кликали» при нажатии клавиши. То есть щелкали. Как и первые клавиатуры. А сейчас если и щелкает, то только у нас в башке.

Солнце уже спускалось к линии горизонта, а истории всё сыпались одна за другой.
Говорили про глаз Нефтяника. Мол, он настолько экспериментальный, что тот может им сквозь стены видеть. Поговорили про то, как корпорации-поставщики забирали импланты за долги по кредитам. Согласились, что это «городская легенда» из старого кино. А вот то, что их изымали или деактивировали государственные службы, если те попадали под запрет из-за патентных споров или санкций правительственных агентств, – чистая правда. И человек таскал в себе мертвый глаз или волочил отключенную ногу до ближайшей клиники, где за свой счет был вынужден ставший бесполезным орган удалить. Конечно, устройств, необходимых для жизни, это не касалось. Хотя понятие «необходимости» – растяжимое. И жизнь без нормального глаза может стать намного мучительнее. Или еще какого органа.
Говорили про пуристов. Вернее, не говорили, а ржали и издевались над теми, кто был против новой техники вообще, особенно по религиозным причинам. А вот тех, кто был против внедряемых под кожу имплантов, бойцы хорошо понимали, потому что сами не очень-то хотели пихать в себя лишнее железо. Мол, зачем внутреннее, если внешнего хватает? «Линзы» считались внешним.
Потом болтали про одного парня в Японии, который пришел в магазин, а его заставили пройти тест Тьюринга и доказывать, что он человек. Он был инвалид, у него была странная походка – результат множества вставок, на которые реагировал металлодетектор, – и лицо, тоже странное после двадцати операций. Он потом в суд подал и выиграл.
– Хорошо еще, что к нему с отверткой в жопу не полезли, – усмехнулся Санчес, опередив Гаврилу, который тоже хотел сказать какую-то пошлость.
Они уже поговорили про число Грэма и добрались до слендермена (Рик заявлял, что его напарник по фирме видал последнего в маленьком городке в Новой Англии), когда по радио началась занудная пропаганда от Политотдела. Один только список налагаемых – временно – запретов для гражданского населения включал сорок пунктов. А на фразе «Крепить боевую дисциплину и беспощадно выкорчевывать ростки оппортунизма» – бойцы начали материться и замахали руками: мол, выключи, достала уже эта шарманка. Голос по радио был женский, но не милый, а похожий на голос строгой учительницы начальных классов.
– Товарищ Магда Пенджаби, – с ядовитой усмешкой пояснил Ян. – Она маоистка из Франции. Наполовину пакистанка, наполовину француженка. А здесь, в Латинской Америке, она стала главой движения «Католички за социализм». На первом пленуме – я смотрел его в реальном времени – она сказала, что из всех искусств важнейшими являются те, которые берут начало в живом народном творчестве, а бездуховные стили должны быть подвергнуты решительному осуждению. Похоже, у нее теперь официальный пост. Откройте общую рассылку на коммуникаторе, там пишут, что она вступила в должность старшего комиссара по этике. Она сторонник языкового пуризма и монографию написала про «неоправданные заимствования из английского в языках постколониальных народов». Думаю, за эти слова теперь будут штрафовать. Товарищи в НарВласти хотят, чтобы в новом государстве говорили и писали только на мексиканском испанском, очищенном от заимствований… раз уж нельзя перейти на какой-нибудь ацтекский науатль. А английский, мол, вообще язык эксплуататоров.
– Они там совсем loco? – возмутился Санчес.
– Чинуши и эта фурия. А что думает «Авангард»? Война на носу, десанта ждем и налетов, а они вопросами языка и музыки занимаются. Это похоже на вредительство. Разогнать их к чертовой матери. В интербригадах кого только нет, и испанский знают не все. К тому же «трансляторы» вроде не отменили.
– Это просто идиотизм, – согласился Макс.
Гаврила хотел сказать что-то, видимо, более резкое, но тут они услышали лирический перебор испанской гитары.
«Опять музыкальный дрон?» – подумал Рихтер.
Нет, источник звука приближался. Кто-то быстро шел к ним сначала вдоль ряда пальм на берегу, а потом по песку. Это был живой мариачи – певец в черном бархатном костюме с галунами и черном сомбреро из фетра с такой же оторочкой. Доносились переборы испанской гитары, и хриплый баритон пел про «корасон», то есть сердечные муки, и какую-то Изольду из города Веракрус.
Макс мог прочитать о новоприбывшем все – его имя, возраст, биографию, две судимости за воровство и семь административных дел за бродяжничество и попрошайничество. У военспеца был аналог «Очков патрульного», только интегрированный прямо в «линзы». Рихтер не отключал их даже на время отдыха, просто приглушал интенсивность окон и убрал звуки, чтобы не мешали.
Когда человек приблизился, стало заметно, что его костюм – реконструкция наряда богатого плантатора конца девятнадцатого века – сильно потрепан. Да и сам он выглядел так, будто жизнь побила его, как боксерскую грушу. Но он все еще был крепок физически – худой, жилистый, мосластый, кадыкастый, похожий на пеликана. Его покрасневшие глаза все время что-то высматривали
– и Максим подозревал, что они искали, что бы такое стащить.
– Мир вам, сеньоры! – провозгласил странный человек и помахал им широкой шляпой, в которой Макс заметил две дырки.
Это был безногий музыкант, который являлся чем-то вроде местной достопримечательности. Рихтер видел его дважды в разных людных местах города. Еще недавно тот ездил на гироплатформе с широкими колесами. На ней он мог передвигаться по ровным поверхностям лучше, чем на коляске, – но не по траве и не по песку. На лестницы его заносили на руках. В городе повсюду были пандусы… кроме трущобных районов и злачных мест, где он тоже любил бывать. Он говорил, что коляска ему не по карману и собирал на нее деньги, хотя его платформа стоила больше, чем любая коляска.
Теперь платформы не было, и он был уже не безногий.
– Смотрите все! – произнес человек в драном черном костюме с кое-как пришитыми украшениями из фольги. – Теперь я могу так!
И выполнил кувырок через голову. При этом раздался легкий механический звук, похожий на работу сервомоторов.
– Друзья… товарищи из боевого «Авангарда», спасибо вам и всей новой власти! Я никогда не забуду вашу помощь. И отдельное спасибо сеньору Мендосе… нашему дорогому товарищу Хорхе. Это он помог мне получить протезы. Вечная ему благодарность. Зажгу за его здоровье свечку и помолюсь Пресвятой Деве Гваделупской. Вы представляете! В медицинском центре святого Бернардо мне поставили эти чудесные протезы. Бесплатно. Да, это не самые дорогие. Модель тридцатого года. Но мне были не по карману и такие. А теперь я могу ходить, даже по траве. И по земле тоже. За это я сыграю вам свою новую песню.
Он взял в трясущиеся руки гитару, такую же потрепанную, как он, а еще – расстроенную, и, не попадая в ноты, запел:

Я вам спою
Про радость мою,
Цветет душа, как настурция.
А все потому, да, потому,
Что к нам пришла революция!

Дальше было про Христа, про деву Марию и разных святых. Но Макс ослабил себе слух. Приглушил внешние звуки до половины от нормы. Этим фильтром он начал пользоваться еще в Корпусе. Не на боевых заданиях, но на неприятных брифингах, отчетах. Не потому, что боялся и не любил, когда на него орут, а потому что это помогало ему сдерживаться и никого раньше времени не прибить.
А теперь он жалел, что этот концерт происходит в реальности и нельзя отключить еще и изображение, настолько стало противно, до зубной боли. Мерзкая слащавая патока и клюква.
Макс знал, кто такой Хорхе Мендоса. Неформально в революционной иерархии тот занимал важное место, хотя официальный чин у него пока был скромный. Председатель районной ячейки. Хотя еще недавно он был крупным чиновником в столичной мэрии. Но сменил окраску, как и этот певец. Ведь не так много времени прошло с тех пор, как этот «менестрель» так же цветисто воспевал наркокартели. А если завтра прилетят марсиане на треножниках, будет воспевать их. И Христа не забудет ввернуть.
Сквозь зубы Рихтер произнес: «Браво, спасибо за песню!». Кто-то из его товарищей в это время говорил певцу комплименты чуть более теплые, от чего тот зарделся. В подставленную шляпу ему набросали монет и затасканных мятых купюр. Но еще больше скинули ему безналично на чип. НарВласть пока взяла под контроль только крупные платежи, а мелкие еще никак не проверялись. Рихтер видел, что переводы проходят, потому что каждый сопровождался звоном виртуальных монет и поклоном «маэстро».
Еще они положили в шляпу талоны на кукурузную муку, консервы, фрукты.
«Кстати, валюту надо бы ввести новую, – подумал Максим. – Единую для всех свободных стран. Вот этим надо заниматься, а не языковым пуризмом и запретом слов».
А потом певец раскланялся и пошел по пляжу, прямо по полосе прибоя, проваливаясь в мокрый песок с чавканьем. За ним оставались глубокие следы, которые быстро заполнялись водой. Если приглядеться, то было видно, что туфли его имеют слишком правильную форму. Там внутри были не ступни из плоти и костей.
«Испортит ноги, – подумал Макс. – Песок и вода – не лучшие компаньоны для электромеханических протезов. Даже для дорогих японских. Это же не бионика. Сломает и снова будет на своей тележке ездить. Но товарищу Хорхе все равно будет благодарен по гроб жизни. Вот только тот во второй раз не поможет».
Но кричать вслед, чтобы певец не мочил протезы, Макс не стал.
Зубы во рту у мариачи были гнилые и черные, и нескольких уже недоставало. Конечно, протезы и работа дантиста дороги, а он, скорее всего, тратит деньги на пиво, вино или текилу. Но Рихтер подумал, что уж зубы-то бедолаге после окончания войны должны вставить бесплатно в любой из поликлиник – которые, конечно, тоже желательно национализировать. Максим всегда, сколько себя помнил, считал, что здравоохранение, как и образование, – это не сфера услуг. Что забота о здоровье и развитии индивида – обязанность общества, неотъемлемое право каждого. И даже у такого человека оно есть.
Он знал его историю и настоящее имя. Певец, любитель и любимец женщин. Деньги, вилла, машины. Еще он был любимцем мафии, потому что в своих балладах превозносил ее до небес. Бойцов описывал как защитников угнетенных, а боссов – как легендарных героев. А потом его похитили головорезы из конкурирующего клана. Они хотели, чтоб он теперь воспевал их, а старых нанимателей выставил мелкими червями и продавшимися «суками». Мариачи не согласился. Конечно, певец не мог не понимать, что, если он станет перебежчиком, его убьют уже старые покровители, а скрыть факт измены невозможно. Кругом сеть и «добрые люди». Поэтому прикинулся блаженным дурачком. Но это его не спасло от мучительного наказания. Похитители били певца его же собственным гитароном, здоровенной гитарой, пока инструмент не сломался. Тогда тяжелыми битами ему раздробили кости рук, потом принялись за ноги. После этого просто выкинули за городом в канаву. А пока он полз змеей до шоссе, его дом сожгли вместе с гаражом. После подключились юристы мафии, и оказалось, что мариачи еще должен банку. Понятное дело, что и друзья, и любовницы после этого куда-то испарились.
Судя по всему, его медицинской страховки и накоплений хватило только на руки. На нормальные протезы для ног не осталось. И фонды, куда он обращался, ничего не дали. На нем была черная метка отверженного. И на кредит он не мог рассчитывать после того, как обидел уважаемых людей.
Хорошо, что чистят страну от этой мафиозной погани, подумал Рихтер. Хотя работы еще много. Многих надо поставить к стенке и совсем не как непослушных детей. Не для раздумий об их грешном поведении.
– Я слышал, он не просто пришел в приемную Хорька, – заговорил Диего, когда исполнитель народной музыки ушел. – Он еще и упал там на колени. А когда к нему вышел сам начальник – посмотреть, что за шум, он начал целовать ему ботинки и говорить, что тот воплощение пророка Топильцина и бога Кетцалькоатля. Ну как Хорхе мог после этого не выделить ему деньги на вшивые протезы?
– Я знал одного мужика из Тольятти, – пробурчал Гаврила, беря еще бутылку, последнюю. – Нет, это не в Италии, а у нас на Волге. Тот покалечился на автозаводе, в сборочном цеху. Там одна линия еще в начале века поставлена. Обе ноги раздробило и руку, которой пытался вытащить ноги. Превратился в обрубок. А у него куча кредитов, ипотека и трое детей. И не такая работа, чтобы скопить на нормальные ноги и хваталку. Со страховкой что-то банк намутил. Мелким шрифтом, двадцать пятым пунктом. Мол, потерпевший сам виноват оказался. Хотя это неправда. Жена его бросила. Долг-то весь на нем, а не на ней. Так вот, этот мужик, звали его Вася, по-моему, не сломался и не попрошайничал. Научился пользоваться теми протезами, какие дали. С завода его уволили, но он в гараже открыл небольшую металлоремонтную мастерскую. И заработал денег…
– Блин, прямо американская мечта, – фыркнул Макс.
– Ты погоди, дальше слушай. Заработал денег. Купил на черном рынке «Калаш». Пришел в тот банк. И устроил им Судный день. Застрелили его, уже когда он ехал на угнанном ховер-байке к родному заводу. Хотел сказать спасибо руководству за обеспечение техники безопасности. Не успел.
– Дела… – только и сказал Санчес. – Красивая смерть. Грубо, конечно, ведь настоящие виновники остались нетронутыми. Но лучше, чем стать как этот…
Когда мариачи скрылся из виду, Рихтер вдруг обратил внимание на то, что Диего сидит красный, как омар.
– Ты чего, друг?
– Стыдно. Из-за таких клоунов… нас, мексиканцев, считают… черт знает кем. Слащавыми придурками, которые только и умеют, что песенки распевать.
– Да расслабься, – хлопнул его по плечу Гаврила. – Любой, кто неделю пожил тут, знает, что вы и глотки резать умеете, и носы набок сворачивать.
В ответ на это Диего снова надулся и помрачнел.
– Да блин, я шучу, пацан, – хлопнул его по плечу врач. – Знаю я и про ваши самолеты, и про ракеты. И про науку. Никто не говорит, что вы или убивцы, или жиголо. Блин… я вот не плачусь, что мне каждый столб говорит, что мы, русские, – алкаши! И у нас медведи по улицам ходят и на гармошках играют. Хотя этих медведей… после тридцати лет дружбы с Китаем… даже я – егерь со стажем – очень мало где видал. Есть места в Сибири, где остатки тайги можно перепутать с лесопарками. Там даже педофил в костюме мишки не спрячется, не то что медведь… которым уже всем лапы отхреначили для китайской народной медицины. А тиграм отрезали кое-что другое. Медведей-то ладно, застрелили наповал, а вот некоторых тигров, бедолаг, усыпляли транквилизаторами, а потом обратно выпускали. Без этого!
Взрыв хохота был просто термоядерный. Кто-то захлопал в ладоши. По-испански Гаврила говорил с жутким акцентом, переходя то и дело на русский, но у всех стояли «трансляторы».
– Ну а про алкоголиков… это они еще финнов не видели, – подытожил доктор, изображая руками, как шатается пьяный житель страны Суоми. Одно время он жил в Петербурге, и вряд ли имел причины врать.
– Не знаю, кто сегодня может верить в эти стереотипы о нациях, – сказал Макс примиряюще.
– Только болван. Они же перемешиваются, как в миксере. Даже без постели. Просто через сеть, через инфосферу. Хотя мне иногда кажется, что мир сейчас более религиозен, более суеверен… и более глуп, чем пятьдесят лет назад. И никакие чудеса науки эту веру в чудеса не убивают. Наоборот, чем дальше от обычного человека уходит наука, тем больше места для Бога и для магии.
– Нет, – возразил Гаврила. – Просто сейчас любой дурак может донести свои взгляды до всего шарика. Даже если он считает этот шарик плоским… да хоть квадратным и на черепахах стоящим.
– А я в Бога не верю, – вдруг сказал Диего, и все повернулись, настолько непривычно глухо прозвучал его голос, обычно веселый и звонкий.
– Где он был, когда мы с мамой голодали и на лекарство младшей сестренке собирали?
– Какое лекарство?
– Какая-то вакцина, разрушающая карциномы и эти… фибробласты. Такое любая страховка дает… но у нас ее не было. Выжила… но стала как Иван. Ходила с трудом. А потом все равно сторчалась. Живая до сих пор, хотя уже два раза вешалась. Полуживая. Выглядит старше матери… А когда отец ушел и сгинул? Когда моя старшая сеструха продавала себя, упоровшись героином, а брата на улице зарезали «летучие змеи» из соседнего квартала? Где был этот боженька, о котором падре все уши прожужжал?
Повисла тишина. Рихтер хотел что-то сказать, но не подобрал слов. Да и ясно было, что парень хотел не сочувствия, а просто выговориться, первый и последний раз.
Выручило радио. Внезапно оно ожило и радостно объявило:
«Товарищи, сегодня, после продолжительных прений и обсуждений, методом всеобщего тайного голосования членов партии были избраны ЦК и ЦКРК. Председателем Центрального комитета с результатом в 39,8 % голосов был избран Леон Ванцетти!».
Партизаны-«вильисты» встретили эту новость возгласами одобрения. Санчес даже выстрелил в воздух из пистолета, отчего пара пожилых отдыхающих стала быстро собирать свои вещи в сумку, а потом и вовсе отошла от них подальше.
Возражений кандидатура не вызвала. Макс давно знал про этого человека-глыбу. Борца за свободу, социолога-нонконформиста, который сражался против всемирного государства, корпораций и копирайта, за свободное распространение информации еще тогда, когда это было делом одиночек. Такой же партизан, как они, только его оружием было слово, а не автомат. Но ведь начинается всегда со слова.
У Ванцетти была внешность старого пирата с кольцом в ухе и скандальная слава, но не пустого бузотера, а народного трибуна. Премий, от которых этот социолог отказался, было больше, чем некоторые ученые получают за свою жизнь. Он был практиком, а не теоретиком. И превратил социальную науку в оружие. Но он боролся не только петициями. Его стараниями, его кампаниями заблокировали даже две из инициатив Мирового совета, не говоря уже про решения правительств секторов и стран, которые он щелкал как орешки. А скольким компаниям он кровь попортил… Потому что мог собрать – не в одиночку, конечно, а с товарищами – в нужном месте хоть в реальности, хоть в сети – сто тысяч уникальных пользователей или граждан. А потом и десять миллионов. Правда, только в сети, поскольку никакая площадь бы столько не вместила. Его организация выросла из сетевых посиделок, где изучали левых идеологов и обменивались взглядами на мир. А после распространилась в офлайн.
Число раскрытых с его помощью махинаций правительств и корпораций вообще переваливало за сотню. Он был вторым по популярности после знаменитого Разоблачителя, беженца из Китая. Только Разоблачитель был рыночником, а Ванцетти – левым. Рихтер не был точно уверен в его взглядах. Может, социалист, может, анархист или крайне левый либерал. А может, и коммунист.
Странно. Макс некоторое время думал, что этого человека вообще не существует. Что он – только собирательный образ. Нет, конечно, Ванцетти был знаменем, брендом, а всю работу делал коллектив единомышленников. Но у этого коллектива явно был лидер.
Настоящее имя Макс услышал впервые совсем недавно – от карателя-нациста, который собирался его убить. Марк Фишер? Бывший профессор Сорбонны? Тот самый, который вел несколько предметов у Грегори, племянника Эшли? Да, он. Как, впрочем, у нескольких сотен тысяч других студентов. Курсы-то были дистанционные. Очных занятий профессор не вел. И теперь было ясно, почему. Его будни были заняты в основном другой деятельностью, а физическое местонахождение он вряд ли хотел афишировать.
А радио между тем продолжало:
«Председателем Центральной контрольно-ревизионной комиссии с временными особыми полномочиями избран… Хорхе Мендоса!».
На этот раз реакция партизан была совсем другая.
Возгласы удивления. Кто-то сплюнул, кто-то заржал как конь, кто-то выматерился.
– Чего?! Какого дьявола? Они там обкурились? Знаешь Хорхе Мендосу?
– Вот дела. Избрали Хорька… Того самого. Так он же был префектом? – с удивлением переспросил Санчес.
– Слугой старого режима, – подтвердил Диего.
– И не самым мягким к людям. Даже наоборот.
– Да ладно. Отстаньте от Хорька, – неожиданно вступился за чиновника Гаврила. – Какой ни есть, а наш. Он опытная канцелярская крыса. А у нас дефицит грамотных управленцев. Почти все сбежали. А этот остался и перешел на сторону народа.
– От этой фразы уже блевать тянет. Не употребляй ее. Я ему не верю. И точка. На свою сторону он перешел, личную, – проворчал Санчес.
– Cabron он, вот кто!
Мендоса. Не самая редкая фамилия. Но Макс сегодня вспоминал этого человека еще до встречи с мариачи. Вспомнил интервью, которое сеньор Хорхе Мендоса давал еще до революции официальному сетевому новостному порталу Мексики. Крючконосый и остролицый, с черными волосами, прямыми и будто смазанными жиром. В том интервью он что-то рассказывал про бесплатные столовые для малоимущих и одновременно про закупки новых патрульных броневиков для полиции, чтобы «обуздать организованную преступность». Пряник и кнут.
– Конечно, знаю. Префект столичного района Санта-Фе. Ближайший сподвижник мэра. Тот, который…
– Это именно он митинги промышленных рабочих разгонял шоковыми пулями. И говорил, что ограничение количества сроков, на которые можно занимать выборную должность, нужно снять, потому что оно, мол, нарушает право людей избирать и быть избранными.
– Мерзкий тип. И здесь он выплыл. Черт, как бы не отстать от этих колебаний генеральной линии, – пробормотал лесной негр. – Которая колеблется, как цирковой канат. Ладно, больше ни слова не скажу. Надеюсь, они знают, что делают. Я голосовал против него. И раньше, и сейчас.
– Меня другое интересует, товарищи дорогие, – вдруг замотал головой Ян. – А почему я вообще не голосовал?
– Видимо, ты не член «Авангарда», и в этом дело? – предположил Максим.
– Да! Я из независимой фракции экологов. И горжусь этим. Но разве у нас не общая борьба? Я думал, что голосование будет сетевым и свободным, – с горечью в голосе произнес голландский троцкист. – Как мы в нашей партии всегда делали. И в тех муниципалитетах, где мы брали власть на выборах…
– Тоже мне, сравнил, – пренебрежительно махнул рукой Гаврила. – Вас, леволибералов и социал-дерьмократов, буржуи пускали во власть в качестве дрессированных собачек. И выгоняли оттуда, когда надо. Пинком. А тут мы взяли власть настоящую, силой! С боем, с кровью, с мясом. И мы на войне. Потому что власть никто просто так не отдает. И буржуи уже пришли, чтоб отнять ее назад. С ракетами и спутниками. Победим эксплуататоров – тогда будем голосованием решать, какого цвета велодорожки в парках будут и как на прогулке дерьмо за пекинесами и таксами убирать. Я считаю, правильно всё! Мы не выбираем главу государства. Мы выбираем вождя революции. А революции нужна железная дисциплина и жесткое единоначалие. История это показала. Иначе сомнут!
Они часто с Яном спорили до хрипоты из-за тонкостей интерпретаций Маркса или Энгельса, из-за мнений по поводу событий мирового революционного движения… из-за всего. С виду и не скажешь, что друзья. Но с врагами, как говорил Гаврила, не спорят. С ними другое делают.
До Максима в этой суматохе только сейчас дошло, что выборы, которые проводились пару дней назад, были не совсем всенародными, хотя их исход влиял на жизнь всей страны. «Авангард» взял власть и аккуратно отодвинул от нее всех остальных, кто ему помогал. И все, кто вошел в новое правительство, были членами «Авангарда». Но вот про их личные качества и компетентность можно было подискутировать.
Только Гаврила говорил, что те – «нормальные мужики, кто не без греха?». Остальные «вильисты» ворчали и бурчали.
– Да почти все они там… – непечатно выразил Диего общее мнение, но тут же смягчил сказанное. – Альфонсы и жиголо. Вот кто.
И минут десять на их участке пляжа только и говорили, что про состав нового правительства и бесполезность, некомпетентность и безграмотность его членов. Загибали такие словесные обороты, что мало какую цензуру они бы прошли.
Макс вспомнил рассказ Ивана про то, как они в Техническом отделе эти выборы организовали. На бегу, в пожарном порядке. Как составляли и выверяли списки голосующих. Ведь война и агрессия была на носу, и подготовка к ним считалась в тысячу раз важнее. Все, у кого был электронный членский билет «Авангарда», смогли проголосовать через терминалы, которых было понаставлено штук двести по городам. Да, анархисты кое-где после этого бузили и говорили про махинации… уже хотели собирать вещи. Говорили, что это не выборы, а фарс. Что все уже было решено. И уехали бы господа анархисты, если бы не блокада. Но потом успокоились. Поняли, что все они в одной лодке, и не надо делать в ней течь. Но в глубине души Рихтер их понимал. Сложно все это. Где власть, там и грязь. А когда ее делят, так вообще хоть святых выноси.
– И вообще… запомните, – поднял указательный палец Гаврила. – Мы не ребелы. Не повстанцы, мля, из «Звездных войн». Мы народ. Многонациональный народ Мексики и всего человечества. А значит, власть. И мы еще узнаем, почему бывшая полиция помогала неизвестным лицам творить беззаконие. И всех привлечем к суду. Это наше право и наш долг. Так в конституции записано, а она – закон прямого действия. Мы только в жизнь ее воплощаем. Ну, а если в какой-то стране она… непрямого, значит, объявляется недействительной. И баста.
– Да ладно вам. Дьявол с ней, с политикой. Давайте хотя бы в выходной о ней забудем. – Санчес примиряющее указал на холодное пиво.
Но политика упорно не хотела от них отставать.
– Гаврила-сан, а правду говорят, что твой брат был майнером? – спросил голландец сибиряка.
– Шахтером он был. Компания «Сайбериан Майнинг, лимитед». Он погиб в 2042-м.
– Во время рейда полиции на незаконные майнинг-пулы?
– Нет. Я же говорю, он не был майнером. Он был угольщиком. Взрыв метана его убил.
– А разве уголь не запретили из-за Глобального Потепления?
– Ограничили. Но есть одно место, где его по-прежнему добывают.
– В Китае? Или на Кузбассе?
– Второе. Только правильно «в Кузбассе»! – поправил его Гаврила. – Корректно используй географические предлоги места. Хотя мне до лампочки. И кузбассовцам тоже. Их немного осталось… после известных событий. Все теперь на юге. Кроме самых стойких. Вообще в Сибири многие работают вахтовым методом, а живут в других местах. А дальше на востоквообще начинается «зона совместного управления».
– Я был в Кузбассе один раз, – заговорил Ян. – По наладке оборудования на электростанции. Но не сам, а в виде аватары. Видел Новокузнецк. Единственный город мира, где офисные небоскребы и жилые высотки стоят в паре шагов от химических и сталеплавильных комбинатов. Живое воплощение стимпанка, которое по недоразумению зовут сибирским Лас-Вегасом.
– Ты наши города-сады не ругай, чучело болотное. Это нам можно. А ты ни-ни, чужак, – заворчал Гаврила, впрочем, почти беззлобно. – Все ваши Нидерланды утонут, если одна бобровая плотина рухнет. А у нас просторы… площадью как Плутон. И с такой же развитой инфраструктурой и дружелюбным климатом.
Новокузнецк действительно был одним из двадцати городов пуританского РГ, где были разрешены азартные игры. На самом деле не пуританского, конечно, лишь тщательно притворявшегося таковым. Но Максим не представлял, кто бы туда за этим поехал, не будучи жителем какой-нибудь соседней Oblast. Вроде фасады красивые, улицы чистые, роботы-мелиораторы аллеи облагораживают… но он нигде не видел столько микрокредитных организаций, букмекерских контор и ломбардов в одном месте. И еще похоронных фирм. Будто все только брали кредиты и несли золото в ломбард, чтобы поставить рубли или глобо на хоккейный матч. А потом ехали в крематорий.
– Сами чиновники РГ отдыхают на Лазурном побережье, а в казино ходят в Монте-Карло, – произнес русский. – Ну а доживать свой век и умирать едут в Лондон. Традиция.
– В регионе к северу от этого Кузнецка, – продолжал Виссер, – природа убита в ноль. Это экологи раскрыли. В виде аватары там не везде можно пойти. Стены не пускают, как в Китае. А со спутника вид другой. Но, если ехать во плоти, еще больше барьеров. Я думал, там никто не живет и уже давно все автоматизировано.
– Почти все, но не все, – ответил сибиряк. – Так вот, мой братуха был угольщиком. И он работал не в Новокузнецке, а в селе Карагайла.
– Это где?
– В нескольких километрах от поселка городского типа Киселевск.
– Очень информативно.
– Неважно. Во всем регионе, кроме южной агломерации и областного центра, людей почти не осталось. Стоят хрущевки, где десять квартир на весь дом заселены. В общем, жуть. И все добровольно и с песней. Говорят, компенсации давали и квартиры на юге. Когда-то… Он был инженером, обслуживал систему дегазации. Спустился вниз, и рвануло. Сама катастрофа была очень похожа на диверсию. Взрыв произошел, когда двадцать человек обслуживающего персонала спустились для ревизии оборудования. Ходили слухи, что это конфликт собственников. Я после этого начал интересоваться политикой. – Гаврила достал пачку «Флотских» и под неоднозначными взглядами собратьев закурил. – Решил докопаться до правды, но правда оказалась глубже, чем я думал. Глубже самых глубоких шахт. На глубине, где живут антиподы.
– Ты случайно не австралийцев имеешь в виду?
– Да нет же. И даже не американцев. Я имею в виду социальных антиподов. Хотя пиндосов среди них много… но больше кое-кого еще… да шучу я, блин.
– Это не война против пиндосов, зарубите себе на носу! – повысив голос, сказал Рихтер, обводя взглядом своих людей. – И хватит уже шовинистских шуточек. Не в балагане. Там наверху границ не существовало задолго до создания Мирового совета. А в Корпусе мира кого только нет. Даже зулусы и бедуины. А уж славянин там каждый третий. И все они наши враги. Все они прекрасно мотивированы. Теперь, после побед восставших, – не только зарплатой и «боевыми» надбавками, еще и гибелью товарищей и желанием отомстить за свой страх.
Все помнили кадры, где убитых «миротворцев» таскали за ноги по улицам городов Азии, привязав их тросами к задним бамперам машин. Пока это было не в Мексике, но вполне могло случиться и здесь.
– А с другой стороны… у нас воюют и просто помогают ребята из Северной Америки, Европы, даже Австралии. Да, в Метрополии меньше сочувствующих нашему делу. Но они есть. Труднее донести до людей в богатых странах… точнее, целых секторах стран… правду-матку. Информационный заслон там плотнее и инфошум сильнее. Им труднее сюда добраться даже физически. Не говоря уже о том, чтобы воспринять наши идеи через паутину фейков! – Максим сделал паузу.
И поймал себя на мысли, что уже и сам запутался, где правда, а где мистификация. Он просмотрел тысячи этих записей. И знал, что фальшивые порой выглядят убедительнее настоящих. Иногда человек, которого на самом деле расстреливают у стенки, выглядит как кривляющийся актер. А иногда фальшивая казнь поражает своим натурализмом.
В этот момент снова ожил радиоприемник. Он уже успел отключить возможность приема внешних станций. Но это была станция внутренняя.
«Прослушайте список чрезвычайных законов Народной Власти!
Первый. Безоговорочное подчинение органам и представителям Народной Власти.
Второй. Запрет на владение и ношение гражданскими лицами оружия.
Третий. Запрет любого аэротранспорта до особых распоряжений.
Четвертый. С настоящего дня комендантский час установлен в период с 21:00 до 6:00. Во время комендантского часа запрещается перемещение по городу, как пешее, так и на любом виде транспорта. Нарушители будут задержаны для досмотра.
Пятый. Запрет на незаконную предпринимательскую деятельность (уточняется местными органами Народной Власти).
Помните, Народная милиция имеет право стрелять на поражение. Оказывайте содействие и немедленно сообщайте о любых проявлениях контрреволюционной деятельности. Помните! Среди ваших соседей могут быть агенты корпораций и Камарильи!».
Бойцы притихли.
– Сказали бы проще: ничего нельзя. Все, что не разрешено, то запрещено! – ядовито произнес Ян.
– Да замолчи ты, оппортунист, – зыркнул на него Гаврила. – Не время нам впадать в уклоны.
Но его никто не слушал. Все взгляды были прикованы к миражу радио.
Что самое интересное, эти ограничения во многом повторяли список чрезвычайных мер, введенных прежним правительством. Той самой Камарильей.
Рихтер вспомнил один прочитанный в детстве роман Честертона и порадовался, что не читал Кафку. Наверное, писатель из Австро-Венгрии не удивился бы, увидев этот мир.
Но Максим уже знал, как изображать отсутствие сомнений. В Корпусе были хорошие учителя. Он знал, что их дело правое, просто шестой подвиг Геракла нельзя совершать, не сняв белых перчаток.
«Пацаны! Мучачос! – ударил всем по ушам резкий окрик. Канал был тот же, по которому к ним обращался Иван. Но в этот раз они узнали голос Сильвио. – Плохие новости. Хватит греть свои задницы, ступайте в расположение части. Там наверху всё пересмотрели. Скоро у нас будут проверяющие! Так что все в казарму! Быть на месте через час».
Звук, казалось, шел со всех сторон. И сопровождался еще каким-то шумом, который нельзя было игнорировать, – он проникал в каждую клеточку и прогонял покой и сонливость. Видимо, локалку запустили в новом режиме экстренного оповещения.
– Командир, что случилось? – спросил Гаврила. – Разве ты не сам нам дал свободные часы? Нет, мы не возражаем, просто поясни, а то народ волнуется.
Народ не просто волновался, а был возмущен. Но начал собирать вещи, потому что почувствовал в воздухе грозу.
Однако Сильвио уже отключился. «Шеф отключился. Это Иван, – теперь это был не голос. Вместо него у всех перед глазами побежал текст. Видимо, хакеру было проще его набрать, чем проговорить. – Поясняю вместо босса. Для тех, кто тупой и задраен в подводной лодке. Всё изменилось. Это не наша вина. Скоро будет новый военный комиссар. Говорят, будет не дисциплина, а железо! Я вас предупредил. Нашу интрасеть уже чистят от порнушки и всяких тупых приколов, игрушек… По казармам шмонают шкафчики и сжигают дурь. Даже легкую. Отбирают лишнее барахло и давят бульдозером. Неуставное оружие тоже отбирают и сдают в оружейки. Если кто спалится – будут оргвыводы. И наказания. Много наказаний. Уже составляют списки. Это решение нового военного комиссара Ортеги».
– Ортега? – удивились все. Удивился и Макс, услышав имя своего бывшего командира. Он-то считал этого старичка в наглухо застегнутом кителе совсем не амбициозным.
«Его назначили, но утвердят только завтра. Если что, я вам ничего не говорил. Но все отпуска и отгулы отменяются. А если кого поймают на пляже, в баре или на дискодроме, – будут оргвыводы. Вплоть до остракизма. И знаете что. Я думаю, его поставили не просто так. Я вам ничего не говорил. Но поставили именно того, кто умеет в наступательные операции».
На этом неожиданно словоохотливый админ замолчал и на посыпавшиеся на него вопросы не ответил.
Временная сеть вначале держалась с помощью наземных ретрансляторов, ведь спутники над восставшими секторами перестали работать, а те несколько микроспутников, которые спешно запустила НарВласть с помощью малых ракет (считалось, не для телекоммуникации, а для разведки), – всего через несколько часов после вывода на орбиту вышли из строя. Но потом сеть исчезла вовсе.
Все знали, что там, в сети, есть не только приказы, уставы и распоряжения, которые быстро составляли бюрократы «Авангарда» в тылу. Была там и свободная информация. Свободная не только от копирайта, но и от цензуры, и абсолютно разная. В том числе такая, которую и новая власть хотела бы запрятать подальше, а то и вовсе стереть.
И теперь это в спешном порядке делалось. И надзирала за этим та самая Магда, которую, как говорили злые языки, с самим Хорхе связывали какие-то отношения. Видимо, товарищеские, учитывая ее биографию.
На эту тему сразу начались грубые солдатские шутки. Но смех быстро скис, и настроение было испорчено. Бойцы продолжали складывать вещи.
– Быстро собираем манатки, и до дому до хаты, – объявил Макс.
И это был уже приказ, а не дружеская просьба.
«Вплоть до остракизма!». От этой фразы бойцы поежились. Остракизм – это хуже расстрела. Это позор перед всеми товарищами. И моральное изгнание. Даже если физически ты останешься на том же месте, ты будешь отрезан от коллектива, как отрубленный кусок тростника. Для многих это было хуже, чем смерть в бою. И даже для иностранцев это звучало позорно. Вернуться в свою страну не как освободитель, а как трус и слабак, не оправдавший доверия. Если вообще когда-нибудь удастся вернуться без риска тут же угодить в тюрьму.
Все уже собрались и стояли со своими корзинками, полотенцами, сумками, а русский еще сидел и задумчиво докуривал сигарету, комкал в ладони пачку и глядел на закат.
– Красиво, мать его растуды…
– Ты идешь? – спросил его американец.
– Щас, только валенки зашнурую, – выражение Гаврилы было всем знакомо и говорило, что он очень не хочет чего-то делать. – Чертова фригидная курва оставила меня без похода к моей крошке. Девушкам и так тяжело выживать в кризис… так они еще хотят оставить их без скромных подарков. Суки. Ни себе, ни людЯм!
– Крепись, мужик. Закончится проверка в казарме, сходишь к ней, – произнес Санчес.
Минимум три понимающих и сочувствующих голоса были ему ответом. Рихтер знал, что многие партизаны собирались провести эту ночь не одни, и приказ вернуться в «барак», как они звали свое солдатское общежитие, был для них неприятной неожиданностью.
Конечно, они знали, что исключений в плане соблюдения комендантского часа даже для них не сделают, – но, пользуясь данным командиром отгулом, пойти они собирались на ночь отнюдь не в родные стены.
Мужики ворчали: мол, девушки, привыкшие получать от своих мужчин подарки, никакие не путаны, а просто так заведено… Дескать, женщинам туристического города и так тяжело выживать в революционный кризис. А тут еще собирались запретить горячим парням из интербригад поддерживать их материально.
– Надо уходить. – Рик Уоррен начал тормошить товарища. – Серьезная baryshnya. Задаст нам piz…
– Она маоист? – спросил Гаврила Максима по-русски, со скрипом поднимаясь на ноги, хотя вроде его суставы были не металлические. – Или троцкист?
Он часто обращался к нему на языке своей далекой родины, хотя дляМакса та родиной не была.
– Троцкистка. Товарищка. Comradess? Komradin? Называй ее с женским суффиксом и отделяй его гендерной паузой. В лоб не ударит, но обижать не хочется.
– О господи. Они успокоятся хоть через двести лет? – пробурчал все слышавший дальнобойщик-янки. Он немного понимал русский, на который перешел сибиряк, и без «транслятора».
– И не говори, – поддержал его Гаврила. – Наши русские фемки все пишут себе в документы матчество. Типа Татьяновна, Еленовна и так далее. Мол, заслуга матери выше, а отец – это так, сбоку припека. В РГ в новых паспортах графы «отчество» нет вообще. И это несмотря на показную любовь к старине, ятям, ижицам и завитушкам. Оставили просто количество символов, в которое пиши что хочешь, хоть цифровой код. Как и во всем мире. А мне не нравится. Я не хочу быть X1234/47Z. Если нет отчества, то нет и отечества…
– Вы там чай еще из самоваров пьете? – усмехнулся Ян. – С медведями в обнимку? Кому сейчас нужны бумажные паспорта? Скоро уже государственные-то не нужны будут… Есть же единые мировые. И будут чисто электронные. Вот победим – сразу все унифицируем. И институт брака себя изжил давно. Гораздо лучше временное унифицированное партнерство на определенный срок с четко прописанным разделением обязанностей. А заодно будем постепенно вводить общий язык. Нечто вроде эсперанто, на основе английского и китайского. Без принуждения, просто как всемирный язык общения. Представь, какая экономия… и насколько больше будет понимания.
– Евреи будут против, у них свое эсперанто, подревнее и только для своего клуба… – попытался пошутить Гаврила, которому идея отмены брака явно не понравилась. Хоть он и был холостой и жениться вроде бы не собирался, но на словах постоянно топил за семейные ценности.
Под осуждающими взглядами врач демонстративно закрыл себе рот ладонью.
– Всё, всё, молчу! Пис, солидарность, жвачка. Ёшкин кот, я же пошутил! Мы же интернационал. Не хватает в наших стройных рядах только китайца. Ну, или какого-нибудь завалящего монгола. Хотя… Рауль на что?
– Что сразу Рауль? – проговорил, непонимающе уставившись на русского, индеец.
– Я говорю, у вас та же самая раса. Монгольская. Только красная. Потомки тех ее представителей, у которых яиц хватило через Берингов пролив зимой ломануться! Охотиться на моржей и мамонтов прямо на льду, бить китов. Говорят, их было всего человек сто, а целых два континента заселили. А еще истребили хищных страусов и других гигантских ленивцев. Дикари, что с вас взять…
Рихтер знал, что это большое упрощение научных теорий. Американоидная раса отличается от монголоидной и совсем не так уж однородна. Было много волн заселения Нового Света. И генетическое разнообразие пришельцев из Азии огромно.
– Ну, истребили… и что с того? – хитро прищурился Рауль, будто его предки оставили ему записи о том, как вырезали эту мегафауну. – Ты говори яснее.
Все захохотали. Индейцу и в голову не пришло обижаться на сибиряка, так как он был далек от мировых трендов. И справедливо считал себя не ниже белых. Он мог так же держать в руках оружие и угнетенным себя не считал, поскольку свои права отстаивал совсем не в судах и не жалобами. А еще знал свою родословную на тридцать-сорок поколений вглубь веков до самых строителей древних пирамид.
Рихтер и сам думал, что те, кто доводит до абсурда идеи борьбы за права, кто превращает равенство в орудие разделения, играют на руку подлецам, настоящим расистам, сторонникам закабаления женщин и расовой и религиозной «чистоты». Вроде тех, которые любят собирать и кидать камни. Или тех, которые кучкуются на ресурсах типа Knut-and-pogrom – всемирном ресурсе восточнославянских реваншистов, и Deus-Vult – мировой социальной площадке для альтернативных правых, иначе говоря, неонацистов.
Возможно, среди партизан в отряде «Панчо Вилья» каждый второй и был слегка гомофоб, а каждый третий – сексист. Да, все они были не херувимы с крыльями и не облака в штанах. Грубые мужланы… но они считали, что первичным является право для человека (любого) на жизнь, на пищу, воду и крышу над головой. А права каждого меньшинства на свои некритичные для выживания особенности – после этого, но никак не вместо.
Рихтер был благодарен им хотя бы за то, что ему не поминают его ренегатство и то, что он бывший «полицай», который, при иных обстоятельствах, мог бы в них стрелять… хоть он и внушал себе, что не могло такого быть. Несколько раз Максим с таким негативом сталкивался – в других отрядах, в которых он иногда бывал. Но все это перевешивалось дружеским, почти братским отношением его нынешних товарищей по оружию.
Военспец хотел сказать что-то серьезное и важное, но его опередили. Заговорил сибиряк, хитро подмигнув:
– Кроме негра, азиата, инвалида, должен быть еще кое-кто. Иначе непорядок, господа. Нет, я не про семитов. Все гораздо хуже. Нас засудят, ибо мы забыли о…
Он не договорил, но все уже начали переглядываться и ржать как кони, так что Рихтер подумал, не накурились ли они травы тайком, а свою умную мысль и вовсе забыл. Кто-то чуть не свалился от хохота на песок. Смеялся даже Виссер, хотя трепетно относился к защите чужих прав и такой юмор не жаловал.
– Хватит-хватит, парни! – замахал черной рукой Санчес. – Конечно, они такие же люди, как мы. Но среди нас таких нет. Ну… разве что девчонки в студенческие годы могли баловаться. Не исключено.
– Девчонкам можно, – поддакнул ему Диего. – Если меру знают…
– Тьфу, анафема, – выругался Зоран. – И охота вам гадости собирать? Меня и так мутит, так еще вы добавили. Пошли, браты, труба нас зовет.
А когда отсмеялись, еще долго переглядывались, многозначительно пуча глаза. Они знали, что это насчет «белых свиней» и «тупых мужских шовинистов» можно прикалываться всегда, а про известные всем категории – только в узком кругу знакомых и лучше в темном подвале. Даже тут, под обстрелами, засевшие где-то далеко Social Justice Warriors пугали их не меньше, чем вражеские боевые спутники. Потому что после обстрелов еще можно остаться живым, а правозащитники такого шанса не оставят. И никакая линия фронта от них не отделит, потому что среди своих их не меньше.
«В девяностые годы прошлого века еще можно было свободно высказывать свое мнение», – вспомнил Максим слова отца. Макс был поздним ребенком, и его папа тогда уже был немолод. Карл Рихтер всю жизнь работал обычным банковским клерком… хорошим клерком, раз в двадцатые годы его не сократили, как большинство работников городского отделения «Райффайзен банка».
В политику тот никогда не лез. Но один раз, когда он поругался с таксистом-турком, его, по возвращении домой, будто прорвало:
«Нет, я не расист. Но почему мне нельзя честно сказать, что я думаю? Почему им меня можно назвать как угодно? А я их не могу? В своей стране… Почему я должен это держать в себе?! Может, это меня убивает потихоньку. Вот раньше были только форумы, чаты. Там еще можно было что-то писать. Но уже когда появились соцсети… любое твое слово перестало быть твоим. Превратилось в достояние человечества. А сейчас, когда сеть везде, – тем более! И не дай бог твои мысли не совпадут с общепринятыми. В тоталитарных странах к тебе придут из какого-нибудь КГБ. А в тех, которые зовутся демократическими, тебя поставят на учет SJW. А последствия схожие… Тебя просто вычеркнут из жизни, даже если оставят в живых».
Потом Максим узнал, что отец всегда голосовал на выборах за крайне правую изоляционистскую партию «Новая Германская Альтернатива». Сам Макс считал их клоунами и ретроградами. Но о политике им так и не довелось поговорить. Отец не сгорел на работе, а умер, взяв первый за три года отпуск.
Сам Рихтер-младший всегда считал себя толерантным, но еще в детстве не любил, когда ему что-то навязывали под страхом позора или наказания. Никакая справедливость не может базироваться на штрафах и угрозах, решил он еще тогда.
Дальше его политические взгляды колебались между двух полюсов, пока не сошлись в одной точке.

Смеркалось. Они шли по уже пустому, вымершему, как после эпидемии, пляжу.
Ветер усиливался, море колыхалось все сильнее, языки пенной воды накатывали на берег так, будто хотели утащить с него побольше песка в океан. На горизонте все заволокло тучами. И все же Рихтер знал, что для техники Корпуса даже такая погода препятствием не будет. Контратаки можно было ждать в любой день.
– И не надо огульно ругать всех феминисток, – вступился за своих камрадок, которых здесь не было, Макс. – Среди них больше адекватных женщин, тех, кто за солидарность всех угнетенных и подлинное равенство, чем тех, кто за преференции по признаку пола. А до равных прав на трети земшара еще ой как далеко. Не сравнивай Пакистан и Северную Америку.
– Не заводи эту шарманку, Максим, – проворчал Зоран, которому, похоже, наконец-то полегчало. – У революции есть сейчас более актуальные проблемы, чем вторичные половые признаки.
– Точно, – поддержал серба Гаврила. – И даже чем первичные. Например, этот анклав в столице. Вчера были переговоры, перемирие вроде закончилось, но никакую капитуляцию они не приняли. Видать, ждут. Или вот блокада. Мне Иван показывал переговоры авиадиспетчеров и пилотов, капитанов судов. Они стягивают войска. Будет интервенция. А мы еще даже Мехико не взяли. Чувствую, нас перебросят туда. Надо добить это осиное гнездо, пока к ним подмога не пришла.
– Почему нас еще туда не перекинули? Допустим, небо закрыто, поезда не ходят. Но можно же грузовиками…
– Плохая логистика. Диверсии в городах, подрывы на шоссе. Была еще одна засада… Потеряли нескольких командиров. А еще в одном месте возле Куэрнаваки наши постреляли наших. Концов так и не нашли. Брешут про каких-то «вервольфов»-оборотней. В кольце вокруг столичного даун-тауна стоит почти пятьдесят тысяч человек. Лишняя сотня-другая им погоды не сделает. Скоро Камарилья падет. Они уже контролируют только жалкий пятачок в двадцать-тридцать квадратных километров.
– А вот и сделает погоду. Даже сотня. Если это такие люди, как мы, – подмигнул Гаврила и заложил еще одну припасенную сигарету себе за ухо.
Во всем цивилизованном мире на курильщиков смотрели как на потребителей героина. Но тут, в Мексике, еще были социальные ниши для тех, кто дымит, и места, где можно это делать. Подальше от главных улиц, площадей и небоскребов. Тем более в революционном угаре, когда есть реальный шанс получить пулю, никотин перестал казаться серьезной угрозой, а здоровый образ жизни перестал быть приоритетом даже для тех, кто раньше ему следовал.

Часть 3
По ту сторону экрана

«А ведь когда-то я сам был на их стороне. Думал, что стоит дать народу свободу, и он расцветет. Иисус, Мария и Иосиф…
(Только не тот Иосиф, конечно).
И он „расцвел“. Как цветок Раффлезия Арнольди, который пахнет тухлым мясом.
Вот к чему привели либеральные заигрывания с тупым быдлом!
Чезаре Ломброзо был прав. А сеньор Августо (вы поняли, что я не про Августина Блаженного?), был прав вдвойне. Стадионы, только стадионы могли бы спасти эту жалкую страну.
…Сегодня ночью приходили к соседям. Я слышал, как залаял их доберман Брут. Да, он был измененный, в рамках закона, но к своим эта тварь была доброй, как теленок.
Выстрел. Бедное животное страшно завыло. Еще два выстрела. Затихло. Звон бьющегося стекла, ругань. Слышал, как закричала женщина (это, видимо, сама донна Мария). И кричала еще долго. Ее муж дон Мигель, знаменитый оперный тенор, что-то пытался сказать, но ему заткнули рот. Я слышал звук удара.
„Молчи, падаль компрадорская. Попили нашей крови, хватит. Пойдете с нами“, – дальше было грубое замысловатое ругательство. А у говорившего был сальвадорский акцент.
Больше я соседей не видел.
После того, как их увели, еще полчаса сидел и трясся под столом, тем самым, который так удачно купил на аукционе полгода назад. Времен Наполеона Третьего. Сидел, пока эти не уехали из района на своих квадроциклах.
Оружия нет. Всё забрали неделю назад при обыске. И роботов забрали. Еще и зуб выбив при этом.
А что это за рожи! Дегенераты и наркоманы в четвертом поколении. Половина даже не мексиканцы, а черномазые откуда-то с островов. Хохочут, горланят песни, пьют текилу.
В эту же ночь сгорели две соседние виллы уважаемых людей – министра и депутата парламента. Хорошо, что они покинули страну… И я тут не задержусь, хотя терпел до последнего. Думал, что меня как сторонника реформ это не коснется. Черта с два!
Огнемет, как же я хочу огнемет. Это единственный язык, который понятен плебсу. Завтра же валю из этого гадюшника. Знаю одного человека в порту с быстрым катером. Сжег бы дом, но жалко коллекцию, да и надеюсь, что я еще вернусь и отплачу им за все…».
Из дневника Густаво Валериано де Марко, художника и коллекционера. 2059 год, Мехико-сити, район Поланко. 
Опубликовано – Флорида, Североамериканские штаты (данная запись имеет 128 млн просмотров, 64 тыс. лайков, 108 тыс. дизлайков) 

Они шли пешком. Благо, город был небольшой, и до казармы, которая находилась в бывших складах давно закрытого консервного завода, было всего полтора километра. А ведь сначала в муниципалитете им предложилихорошее здание в центре. Но Сильвио сказал: «Нам это нахрен не надо, выберем сами».
Вообще-то они могли занять любое помещение. Потому что много жилого фонда, в том числе элитного жилья, стояло свободным. Но шикарные апартаменты и виллы в элитных районах Сильвио сразу отмел. Он отказался и от неплохого здания закрытой год назад психиатрической больницы с парком и высоким забором. И дело было даже не в том, что тогда все языкастые бездельники стали бы хохмить до упаду про шизиков-повстанцев. Просто он решил, что в приземистом неприметном здании без окон, отдельно стоящем и расположенном в глухой промзоне, отряду будет безопаснее, чем в здании ликвидированной больницы с высокими потолками и широкими окнами.
Подобраться к заводу было непросто. На машине просто так не проехать – оставили только одну дорогу, а остальные перегородили баррикадами. Все пешие подходы охранялись и простреливались. Причем автоматике Сильвио доверял куда меньше, чем старым добрым часовым, которых он гонял так, словно сам был кадровым военным.
Фонари на улицах горели через один, а где-то и через три. Даже в туристической зоне. Не светились окна жилых домов. Это была не только разруха и экономия (электричество часто выключали), но и светомаскировка. Хотя Макс и сомневался в ее эффективности. Он знал, что у врагов есть средства мониторинга влажности, освещенности, магнитных полей, эхолокации – достаточные, чтобы найти секретные убежища повстанцев даже с орбиты. И простым выключением света их не обмануть.
Многие оконные проемы жители уже успели заклеить изнутри специальной пленкой или обычным скотчем. А некоторые коттеджи, даже среднего класса, выглядели пустыми. Похоже, их обитатели уехали в пригороды, или даже дальше, в деревни.
В остальном жемчужина Ривьеры Майя выглядела почти нетронутой. В городе компрадорская власть пала быстро и сравнительно бескровно и настоящих боев, которые гремели сейчас в столице, тут не было. Несколько баррикад из бетонных блоков на главных городских проспектах-авенидах уже разобрали, чтобы не мешали движению, и днем мирная жизнь вернулась на улицы. Но в основном пешая. Машин было мало. И блокпосты la Milicia остались и замедляли дорожное движение. Да и сам трафик стал куда более слабым, неровным, как удары пульса коматозника.
Впрочем, днем транспорт еще ходил. Но вечером к половине девятого на улицах не оставалось и следа от этой жизни. Все спешили добраться домой задолго до начала комендантского часа. Который теперь сдвинули еще на час раньше.
Все еще смотрел пустыми глазницами сгоревший полицейский участок. Тот самый, который Рихтер помог взять с помощью небольшой стрельбы и успешного психологического давления. Но уберечь здание от неизвестных поджигателей не смогли, и через пару дней оно полыхнуло как свечка.
Теперь почерневшие стены двухэтажной бетонной коробки были разрисованы издевательскими граффити. На одном из них карикатурный коп болтался в петле на хорошо прорисованной виселице. Никто так и не узнал, кто поджигатель, но мотивы были у многих. В виде памятника перед зданием появилась инсталляция из сложенных горой касок и щитов спецподразделения полиции для разгона массовых акций гражданского неповиновения, бойцы которого по-английски назывались «riot cops». Рихтер вспомнил, что откормленные псы, непригодные для борьбы с настоящими преступниками и террористами, последними в городе сложили оружие, но не из-за стойкости, а от отсутствия прозорливости. Им сильно досталось, но тех, у кого не было летального вооружения, по крайней мере, не стали убивать. А их снаряжение и «оружие», сложенное в большую кучу, народ залил быстро схватывающимся строительным раствором. Революционной власти щиты, дубинки и пластиковые шлемы, непригодные для настоящего боя, были пока не нужны.
«Любую толпу можно и из „Калашникова“ разогнать», – говорил Сильвио. Такой уж у Нефтяника был циничный юмор.
Вечернее небо с пятнами облаков, через которые не разглядеть звезд, несмотря на светомаскировку, было непривычно пустым. Ни огонька – ни самолетов, ни дирижаблей, которые раньше регулярно садились в городском аэропорту, и которые даже в ночное время часто можно было увидеть в вышине. Ни вертолетов, ни конвертопланов и другой мелкой техники. Ни даже воздушных мотоциклов.
«Все, что не разрешено, – то запрещено», – вспомнил Максим. И тут же затряс головой. Бред! На носу атака по всему фронту, тут уж не до антимоний. Все эти летающие аппараты идеальны для разведки. Зачем давать врагу такой козырь?
Не они начали запрещать и запирать в клетки, а те, с другой стороны баррикад.
Темнело, и улицы быстро вымирали, исчезали даже пешеходы. Несколько раз мимо проехали багги – камуфлированные квадроциклы мотопатруля, с пулеметами на турелях. Бойцы Народной милиции в зеленой форме, которая в темноте казалась черной, помахали им, не сбавляя хода.
Коптер-байки стояли в ангарах для срочных выездов. Патрули ездили на чем-то более экономичном. Но если что, chequistas прибыли бы быстро – на воздушных железных конях.
В жилых массивах, куда они ступили, миновав фасадные улицы с остатками былой роскоши, Максим отмечал наметанным глазом мусор в переполненных баках, который не вывозился давно, и то, что дорожное полотно, поврежденное даже не в ходе редких боев, а просто от старости, так и не починили. В туристической зоне оно было идеальным.
Говорили, что машина для ямочного ремонта, которая была у муниципалитета, сломалась, что к ней нет запчастей во всем штате, потому что в суматохе их кто-то украл; и теперь колдобины придется латать по старинке. Но нет денег, чтобы заплатить рабочим. Как сказали в городском совете, скоро в порядке исправительных работ привлекут нежелательный элемент, и они все сделают вручную. Но только на следующей неделе. Техники во всем регионе критически не хватало. Даже простых катков и перфораторов.
Не вставили еще стекла, не заменили разбитых витрин, заделанных кое-как фанерой и листами из биополимера, но город уже украшался к празднику. Евангельские картинки соседствовали с сюжетами из боевого мексиканского прошлого. Но Максим отметил, что светомаскировку соблюдают – гирлянды не включали, фонариков во дворах и на балконах не зажигали. И пиротехникой тоже никто не баловался, благо, целый ее склад от одного шального снаряда сгорел дотла в ночь Освобождения, подарив им на несколько часов такую иллюминацию, будто взорвался артиллерийский арсенал.
Комендантский час, который скоро начнется, соблюдался строго.
Они вступили в район промышленной зоны и, разделившись на две группы, разными маршрутами направились на базу. Так было заведено.
В курортном городе имелось несколько довольно уродливых промзон, хоть и далековато от пляжей и променадов с пальмами, не на виду. Еще недавно, в двадцатых-тридцатых, тут было несколько предприятий по консервации и переработке фруктов. Их оборудование устарело, и заводы обанкротились лет за десять до революции, а их помещения сдавались мелким фирмам, половина из которых вообще непонятно чем занималась.
Теперь тут было совсем пусто. Фонарей не было вовсе, да и окошки не горели даже в будках, предназначенных для охраны. Либо тут просто нечего было охранять, и охранники-люди давно сокращены. Либо после революции все эти фирмы самораспустились или объявили локаут.
Южная ночь быстро опускалась на город, но у бойцов были линзы с «кошачьим зрением», а у Санчеса, их разведчика, который без своей штурмовой винтовки всегда начинал скучать, – еще и с тепловизионным. Деньги на оснащение интербригад собирались всей планетой, и на девайсах не экономили – при подготовке восстания это посчитали не менее важным, чем вооружение. А вот хирургически аугментированных среди них не было. Если только кто-то не скрывал этот факт.
Датчик движения засек несколько объектов прямо по курсу. Рихтер сделал знак рукой. Бойцы рассредоточились, продолжая сохранять вид обычной подвыпившей компании, которую занесло немного не туда.
Даже на пляж они взяли с собой немного оружия. «Немного» по их меркам, конечно, а не по меркам мирного времени. Поэтому оружие было у каждого при себе, хоть и легкое – пистолеты-разрядники, помещавшиеся в карман и в ладонь, а у Макса – даже огнестрел.
В один из дней они задержали насильника прямо в процессе преступления. Хотели осудить революционным судом и казнить, но мужик оказался «бывшим своим». Сдали его в комендатуру с разбитой мордой, подправить которую у всех чесались кулаки. Оставалось надеяться, что там не будут дежурить его знакомые, которые его сразу отпустят, а попадутся упертые фанатики типа Софии, считающие, что революционное правосудие должно конфисковать у насильников орудие преступления. К несчастью для любителя женских прелестей, он был почти белым, а та смена милиционеров, которая его «приняла» – все цвета кофе с молоком и еще темнее, вплоть до угольно-черного. Жертва, которую уже отпустили домой, тоже была довольно черной. Поэтому вряд ли его ждали приятные часы в застенках. В застенках вообще не бывает приятных часов, разве что для мазохистов.
Но сегодня все было тихо. На полутемной улице несколько объектов размером с человека при их приближении сразу скрылись в подъездах трехэтажных социальных домов с плоскими крышами. Если это были не безобидные бродяги, а местные гопники, караулящие жертву, то и у них хватало ума не связываться с такой большой компанией.
Другая тень заставила их напрячься. Потому что была очень похожа на дрона-шагохода. Но это была крупная бродячая собака с обрывком поводка на ошейнике, и она бросилась в кусты. Шагоход, в просторечии «паучок», не стал бы этого делать.
Крысы, которых от отелей и авеню отпугивали ультразвуком, в тихих уголках тут встречались, хоть и редко – все-таки это был не такой гадюшник, как те части света, в которых Рихтер побывал за время службы. А под грызунов могли маскироваться разные виды ботов, в том числе начиненные взрывчаткой. Но у бойцов был с собой сканер, чтобы заблаговременно замечать такие цели.
«Хотя и в слаборазвитых странах люди совсем не виноваты, что людоедская экономическая формация загнала их в такие бантустаны и заставила жить как животных», – подумал Максим.
Военспец проверил «линзы». Этот район давно сохранился в памяти, поэтому ни базовая станция, ни городская сеть были не нужны.
Перед глазами на стенах домов сразу вспыхнули маркеры в виде стрелок, которые указывали направление к разным объектам в этом лабиринте. Риэлтерская фирма, брачное агентство «Дон Хуан», магазин курительных смесей, бар с крафтовым пивом. Какой вменяемый человек пойдет за всем этим в мрачную железобетонную промышленную зону, если все это можно заказать по сети? Вернее, раньше можно было. После революции и до особого разрешения торговые дроны не летали.
Зато тут раньше сдавались площади за считанные центы, поэтому и квартировали разные околокриминальные конторы. Здесь можно было купить не только «кокаинум», но и «героинум» (одного интербригадовца Сильвио чуть не пристрелил как собаку за его пристрастие к этой гадости, а вернее, за покинутый под кайфом пост, но, с учетом прошлых заслуг проштрафившегося, ограничился хорошим хуком в челюсть и пинком за ворота). Но все эти точки давно закрылись, еще в сентябре.
Стрелок, указывающих путь к их базе, не было. Сильвио заставил бойцов выучить дорогу наизусть, и все маркеры, имеющие отношение к объекту, реквизированному под нужды «вильистов», техслужба стерла из Д-реальности.
Наконец впереди показался знакомый КПП – синяя будка с крохотным застекленным окошком, рядом с ней железные ворота, краска с которых наполовину облезла. Несколько слабых фонарей освещали периметр.
Один из часовых вышел им навстречу. Выглядел он как коп или охранник простого склада. Макс знал, что второй в это время сидит внутри перед экраном. И на пришедших нацелены минимум два турельных пулемета и еще несколько дистанционно управляемых пушек на стене и крыше. Чужаку пришлось бы несладко.
– Ты что, не видишь, что идут свои, Педро? – спросил Санчес вышедшего к ним невысокого плотного мужика с обрюзгшим лицом. – Открывай калитку.
«Сторож» был одет в полицейскую форму старого образца со споротыми лычками, которая не могла скрыть того, что у него лишний вес и толстое брюхо любителя мексиканских деликатесов. На голове криво сидела мятая фуражка.
– На войне свои у каждого свои… – пробормотал Педро, жуя жвачку, но ворота открыл и впустил их внутрь. – Ну ладно, заходите, работнички.
За этими воротами они были опять как дома, как и в тот вечер, когда пришли в скромный палаточный лагерь на пустыре к югу от Канкуна.
Но здесь все было куда серьезнее. Имелся штаб, медсанчасть, хозяйственный блок и ремонтная мастерская. Личный состав занимал самое большое железобетонное здание. Койки были самые простые, да и все условия – спартанские. Ну, так они и не собирались оставаться здесь навсегда. Все знали, что их могут перебросить в любой момент, поэтому пускать корни и обустраиваться надолго было бессмысленно.
Отряд жил своей жизнью, но со стороны это непросто было заметить. Хоть с воздуха, хоть на беглый взгляд из-за забора (двухметрового, так что пришлось бы перелезать, чтобы что-то увидеть, или забраться на соседнюю крышу) склад выглядел полупустым, лишь то и дело проходили по территории один-два работника, да иногда проезжал электрокар. Территория была почти не освещена.
Максим слышал, что штаб отряда Ортеги находился в реквизированном шикарном особняке главного прокурора города. А городской штаб Революционной армии, а вместе с ним и командный пункт штата Кинтана-Роо, разместились в отеле «Маджестик». Не пятизвездочный «Ритц-Карлтон», конечно, но тоже неплохо.
Но он не завидовал. Им, «вильистам», и тут было удобно. Хотя некоторые сначала ворчали в чате, когда им дали такую жилплощадь. Однако места хватило всем, все коммуникации были проведены, а хорошая бетонная дорога начиналась прямо за воротами.
Придя в расположение части и встретив соратников, бойцы ощутимо расслабились. Их встречали Розита, Ингрид, девушки из других отделений, кто-то уже обнимался совсем не по-товарищески, и пришлось сделать им партийное внушение.
Понятно, южный темперамент. Но тут казарма, а не салун и тем более не бордель. Максим чувствовал себя неловко, когда ему приходилось быть не то фельдфебелем, не то учителем старших классов в коррекционной школе, который следит за своими подростками, чтобы не было эксцессов. Чтобы никто не напился, не разбил все стекла и не забеременел. Приходилось иногда орать и изрекать примерно такие перлы, которыми изобиловала речьинструктора Петренко из Академии Корпуса мира: «Если накурились как малые дети, так хоть сидите тихо и не ходите по всему зданию, как растения!». Хотя Рихтеру было до таких гуру далеко.
Перед предстоящей внеплановой проверкой от «старших товарищей» надо было привести казарму в порядок. Убрать не только грязь и пыль, но и всякое проявление легкомыслия. Например, плакаты и голограффити Гаврилы в духе «Да здравствует полный otnimarium et delirium tremens!», где внизу был нарисован «профессор Шариков» с бутылкой и гармошкой.
Конечно, в Корпусе с этим было куда жестче, и любая комиссия поимела бы за такой разгул на военном объекте всех офицеров в извращенной форме. Но и здесь, в их сшитой на живую нитку «армии» несуществующего пока государства, надо было держать марку. С него, как с военспеца, был особый спрос.
Поэтому сначала голову под холодный душ, потом уборка, чистка оружия, час работы с документами, краткая медитация и сон. И больше думать о революции, не позволять плоти брать верх над духом.
Конечно, он не раз ловил на себе заинтересованные взгляды и девушек из отряда, и хорошеньких местных жительниц. Но, хоть Максим и не был монахом, после интрижки с Софи не хотел кратковременных, оставляющих неприятный осадок отношений. А иными они в этой обстановке быть и не могли. И он повторял про себя фразу, приписываемую Мао Цзэдуну в английском переводе. «Mind over matter». Разум превыше материи. Хотя на самом деле «Великий кормчий» говорил несколько иное. Что общественное бытие людей определяет их идеи. А правильные, передовые идеи, овладев массами, становятся материальной силой.
Этим вечером, когда они вернулись в расположение части, их уже ждал разосланный в чате приказ Сильвио, который сам поехал на совет командиров в отель. «По-любому у них там будет элитное пойло и фуршет из лучших ресторанов, которые еще работают», – скорее не с завистью, а с простой фамильярностью говорили бойцы.
Незадолго до этого, не снимая с него руководства отделением, Нефтяник поручил Максу хлопотную должность замполита.
Это было неожиданно, но пришлось тогда оправдывать доверие. Выходит, именно ему предстояло обуздывать эту пеструю махновщину. В этом котле варились все три расы и их основные комбинации, два десятка национальностей (но в основном неунывающие и буйные latinos). Не говоря уже про два разных пола. Тех, у кого пол не совпадает с гендером, в отряде вроде бы не оказалось, а женщинам – которых было десять – отвели отдельное крыло на втором этаже. Все тяготы службы на благо революции они тянули на равных, разве что от самых грязных и тяжелых работ командир Сильвио пытался их освободить. За это его уже два раза за глаза называли сексистом, но никто пока не ушел из отряда со скандалом. Анонимных жалоб тоже никто не написал.
Только вступив в должность, Максим собрал всю «банду» в самом большом цеху. И напомнил про наркотики, алкоголь, личные отношения и культуру взаимодействия с гражданскими.
– «Дурь», – строго сказал он, – недопустима в любом виде! Причем наркотиками считается даже то, чем вы привыкли баловаться с детства. Алкоголь… только в меру и только вне службы. Если вы не в увольнительной – то употреблять не больше, чем раньше разрешалось правилами дорожного движения. Не больше, чем можно, чтобы сесть за руль. Любые отношения между полами – тоже вне части и так, чтобы никому это не мешало. Будете разыгрывать Ромео с Джульеттой – введем, как в частных корпорациях, правило про зрительный контакт при разнополом взаимодействии – не более 5-10 секунд. Лучше всего помогает выпить стакан воды или опустить голову под холодный кран. Чтобы мысли всякие не лезли. Далее… Запрещено использовать локалку для пустого трепа или игрушек. Никакой «дискотеки 80-х» и «Beatles». Вы взрослые люди. Теперь о разборках и конфликтах. Все мы тут не ангелы. Но постарайтесь решать проблемы между собой по-людски. Чтобы они не мешали делу революции. Иначе будете отвечать по законам военного времени.
А потом он вырубил им все гаджеты на сутки. Вообще все! Чтоб не отвлекали. И пусть не врут, что наставления по стрельбе с читалки в «линзах» изучали.
Хлопали глазами, кивали. Здоровенные лбы, но чисто дети. Конечно, на настоящей войне все эти глупости из них быстро бы выветрилась. Но настоящая война пока идет только в Мехико. Надолго ли?
Рихтер тогда еще раз напомнил про дисциплину и недопустимость разборок. И про то, что сообщить ему или командиру о серьезном нарушении – это не «стукачество», а их долг. Чтобы более серьезные проблемы пресечь в зародыше.
– Мелкие конфликты должны разрешаться товарищеским судом, – продолжал Максим вправлять им мозги. – А там, где нанесен ущерб общему делу, будут решать командиры. К местным надо относиться уважительно. Если они не подтвержденные враги народа, конечно. Но и у врагов ничего нельзя реквизировать просто так, а надо составить акт по форме. И самоуправство при применении наказаний недопустимо. Для этого есть chequistas.
В Корпусе мира все было куда строже, но Макс понимал, что к этому сборищу надо относиться с пониманием, иначе воевать придется одному. Если их перебросят в район ведения боевых действий, – вот там все будет куда жестче.
Вроде бы выслушали его внимательно. Но несколько выговоров с занесением в личное дело Рихтер влепил в первый же вечер, когда трое усатых и пропахших потом добровольцев из трущоб Канкуна попытались оспорить его власть в развязанной панибратской манере. Типа: «Дружбан, мы тебя уважаем, но раз ты нам не командир, то и не чеши нам мозги».
В тот раз он обошелся без рукоприкладства. Сбросил с плеча волосатую руку самого крупного, которого звали Анхель, и отодвинул его от себя. Видимо, тот был у них заводилой. Кличка этого «ангелочка» была «Американец». Говорили, что он когда-то уехал в Штаты, но его потом депортировали. К слову, Рихтер едва ли не впервые вживую увидел человека с низким МСР – международным социальным рейтингом, который не просто не мог съездить куда ему вздумается, но и был лишен права посещать примерно пятьдесят стран, самых обеспеченных и развитых. Даже на краткие сроки. Как и он сам, с тех пор как стал международным преступником. Но в своей прежней мирной жизни Максим с такими людьми не пересекался. Вернее, мог их видеть в перекрестье прицела, но уж точно не общался лично.
Будь это кино, военспец еще провел бы болевой прием, чтобы показать бузотёру его место. Но Рихтер понимал, что в реальности это не поддержит дисциплину, а позволит нажить смертельного врага. Он знал азы психологии и понимал, что унижать без серьезного повода на глазах товарищей нельзя. Вернее, можно, но только если твой статус незыблем. Он – чужак со стороны, а перед ним не собака-лайка и даже не амурский тигр, а человек. Применение физической силы было вариантом, но крайним. Конечно, если бы этот бугай начал первым, пришлось бы обломать его как можно жестче. Или случись такая выходка в обстановке, приближенной к боевой… тогда он был бы просто обязан наказать этого типа максимально круто.
Но пока они в тылу, Максим, спокойно глядя им в глаза, как непослушным псам, твердо и спокойно сказал, куда приведет их такое поведение, если хоть раз повторится. И предложил или выметаться за ворота, или выполнять распоряжения старших по званию.
Этого хватило. Не понадобилось даже припугнуть гауптвахтой. Они не боялись его, но боялись санкций, которые он мог наложить, и сильнее всего – что их комиссуют, уволят. Боялись позора среди пацанов из их квартала, если б их выгнали из интербригады с формулировкой «За проявленную трусость». А нескольких человек Сильвио уже так забраковал.
Пробурчав что-то себе под нос, троица разошлась. Максим поморщился. Нельзя сказать, что ему нравилось это дело, хотя в Корпусе тоже доводилось командовать отделением. И человеческий материал там был не лучше. Все-таки управляться с техникой, подумал он, сколь угодно сложной, на порядок проще, чем с живыми людьми.
Когда военспец говорил про возможное исключение из отряда, на секунду Рихтеру показалось, что они смотрят на него как-то странно. То есть думают, устроить бучу или нет. Применить ли физическую силу… Но, видимо, решили, что не стоит; молча кивнули и отошли.
«Ненадежные. Надо сделать отметку».
Хотя бывало и хуже. В последнем пополнении отделение номер три получило пять таких отморозков из Чьяпаса, что после очередного их «залета» Нефтяник сам посадил нарушителей в карцер – узкую клетушку в подвале, где все пропахло гнилью и плесенью.
Командир третьего отделения, Рамонес, идейный революционер с партбилетом, но без военного опыта, который раньше работал мелким служащим отеля, написал на них рапорт, где предлагал выгнать всех к чертовой матери и отдать под суд. На что субкоманднанте сказал ему: «Расслабься, амиго. Я поговорю по-своему, и они прижмут хвосты».
После этого отморозков стало четверо, и Максим так и не узнал, что случилось с пятым.
«Который виноват, отправился домой, – сказал субкоманданте Хименес, поднимаясь по лестнице в сопровождении бледных, как призраки, проштрафившихся бойцов, – А остальные… нормальные мучачос, просто оступились. Нам такие нужны».
На боку у командира висела кобура с револьвером 44-го калибра, который они изъяли у одного наркобарона. Это, конечно, не разогнанные электромагнитной силой тупоносые пульки рельсотрона, которые, плавясь в полете, могли остановить слона, носорога или льва в прыжке, но тоже машинка серьезная. А еще у него был обычный «глок», выстрел из которого был куда более практичным, если надо кого-то уложить на месте. Да и кастет в кармане он часто носил.
Как бы то ни было, больше в отделении худого и сутулого Рамонеса не было проблем с дисциплиной. С тех пор те четверо сильно присмирели и больше не палили по окнам и не тащили в кусты каждую понравившуюся девушку. А сам бывший ночной портье, который тоже присутствовал при той сцене в подвале, справлялся с ними теперь без проблем.
Гораздо большей проблемой были пьянки и гулянки. И виртуальные игры, как ни странно. Сети не было, локалку почистили, но изобретательные «вильисты» приносили с собой с каждого выхода в город всевозможные девайсы, которые выявлялись в ходе тотального шмона. И ладно бы это были только «очки». Один раз партизаны притащили в казарму секс-робота «Матильду» последнего поколения, обрядили ее в униформу и поставили ночью на пост часовым. Естественно, виновным потом прописали по первое число, и больше им было не до кукол. Но если бы в эту ночь пришли диверсанты? Вряд ли удалось бы затрахать кого-то из них до смерти.
Говорят, что любая не занятая делом армия подвержена моральному разложению. Не лучше дело обстояло и с пьянством. Иногда хотелось хвататься за голову и применять публичные шпицрутены, а то и децимации для тех, кого находили утром с сизым лицом и пустой бутылкой от какой-нибудь бурды, полуживых. В общем, далеко не все в отряде были такими морально стойкими, как бойцы его отделения, которое считалось лучшим.

Следующий час они потратили на уборку. Возможно, проверки завтра и не будет, – по уточненным данным Ивана, это были только слухи. Да и невозможно навести идеальную чистоту на бывшем складе. Но своим наметанным взглядом Рихтер находил то, за что мог зацепиться взгляд инспектирующих офицеров. А потом привел всё с помощью своих людей и нескольких роботов-поломоек да «черепах»-пылесосов к видимости нормы.
После, когда они уже разошлись по своим койкам, пользуясь личным временем, – в его ухе раздался звоночек оповещения.
«Кто не устал – заходите в симулятор, – разослал оповещение по всему отделению наглый Диего. – Видали, что там подключили карту со штурмом здания? Давайте ненадолго зайдем и глянем».
«Ну и что? – переспросил кто-то.
„Хрен с ней“, – написал в чат еще один.
„Это потерпит до утра“, – согласился Санчес, поставив эмотик с зевком.
Но Рихтер ответил, что придет, а вслед за ним изъявили желание поучаствовать Рауль и Ингрид.
Вскоре, как только легли в обычные койки (капсул не было) и „подключились“, они вчетвером уже штурмовали офисный небоскреб из стекла и бетона. А из окон по ним стреляли довольно криворукие, но способные „убить“ при большом везении враги в черной форме.
Это была не игра, а симулятор для подготовки подразделений спецназа Корпуса. Иван потратил на портирование – то есть перенос программы с платформы на платформу – этой системы несколько дней, чтобы запустить ее на локальном софте отряда. Это была не вирка, и мир был совсем небольшой и закрытый. Но зато тут была абсолютно реальная физика и физиология, никаких условностей и отступлений от того, что есть в настоящем бою. Никаких облегчений для казуального и неподготовленного игрока. Рюкзак давил на плечи, близкие взрывы били по барабанным перепонкам, а попасть в движущуюся мишень было не проще, чем в действительности. Разве что настоящей боли не было, только псевдоболь, но ее интенсивность Макс выставил на максимум.
Тренажер загрузили еще три дня назад, но пару суток заняла настройка программы. По умолчанию в системе стояли на выбор или политкорректные враги без пола и расы, или типичные террористы в камуфляже. Неопределенного цвета кожи, потому что носили маски. Но по виду было ясно – люди плохие, враги прогресса и культуры.
Отработали штурм укрепленного здания нормально. Только Рауль удивил. Постоянно убивал заложников наповал прямо в лоб, а террористов только ранил, обезоруживал и оставлял в живых, связанными.
– Зажравшиеся белые заслужили, – пояснил индеец. – А эти ребята из угнетенных народов. Не виноваты. Выросли в голоде и нищете. Книжек не читали.
Максим попытался возразить, но не смог подобрать нужных слов, чтобы убедить пастуха в том, что не каждый человек несет ответственность за поступки „своего“ государства. Да и чей был на самом деле Мировой совет? Оставалось надеяться, что Рауль не станет делать этого в реальности. Впрочем, ситуации с заложниками у них вряд ли будут.
„Надо удалить эти модели из симуляции, чтобы не смущали народ“.
Главным плюсом таких тренировок было то, что в них не устают и не получают мелких травм, не говоря уже о крупных. Разве что появлялась сенсорная усталость – почти такая же, как от обычных тренировок. Но бойцы не сахарные, должны стойко переносить тяготы.
Макс вспомнил тренажеры в академии Корпуса и его первые недели службы. Тогда его только начали готовить на бойца механизированного антитеррористического подразделения – универсала, способного управлять различной техникой и выполнять задачи в потенциально враждебном окружении. Таким, как он, имеющим международный допуск к управлению техникой класса F, оказывалось предпочтение при наборе. А он, как-никак, был бывшим пилотом дирижабля.
Конечно, он не мог так же строго спрашивать со своих подопечных, как когда-то „дрючили“ его. И видел, что слишком снисходителен, а они, как дети, этим пользуются.
По распоряжению Сильвио, отбой сегодня был в 00.00, и к этому времени они тренировку закончили.

* * *

Когда большинство бойцов уже спали богатырским сном, а не спящиепритихли, чтобы не мешать остальным и не получить по башке, уставший морально и физически, с подпорченными впечатлениями от отдыха Максим поднялся на второй этаж здания складской конторы. В левом крыле спали женщины, а в правом, рядом с каморкой техслужбы, была комната, которую занимал Ваня Комаров. Конечно, он был не Иван, а Коля, и явно не Комаров, но он называл себя суперхакером и в этом не врал. В искусственной стихии, которую создало для себя человечество, этот парень мог не только плыть по течению, но и нырять в глубину, и сам менять направление этих течений.
Командир так пока и не приехал, и Макс хотел задать Ивану пару вопросов, которые не предназначались для чужих ушей. К сожалению, за ним увязался Диего, которому тоже не спалось. Увидев, что старшина несет тяжелые коробки по лестнице, он предложил свою помощь. В коробках были старые аккумуляторы – не графеновые, а на основе ионов лития, и они действительно весили немало. Но Макс справился бы и сам. Сегодняшним приказом его повысили до старшины. Раз уж у них была всамделишная армия, то и табель о рангах в ней устаканивалась. Его звание теперь в рассылке так и значилось – „starshina“. Русское слово латиницей, а не какой-то испанский аналог.
– Поставьте сюда, – встретил их Иван, не здороваясь. И даже не показал, куда конкретно ставить, поэтому они положили коробки в свободном углу, где уже пылились несколько сломанных „черепах“, оставшихся от прежних хозяев здания.
Весь вечер после их возвращения Иван не выходил под предлогом срочной работы и уборки в своей каморке. Но если уборка и была, ее результаты были не очень заметны.
В серверной Комарова, совмещенной с мастерской, царил полумрак. Общего освещения не было, только локальное. И дело было не в дефиците энергии – просто правила затемнения уже вступили в силу, и лишний свет ночами старались не зажигать, зная чуткость оптики врага. Даже несмотря на то, что окно было заклеено непрозрачной пленкой. Мигали многочисленными светодиодами сервера, которые техник разместил так, чтоб была хоть какая-то циркуляция. Было жарковато, хотя работали два мощных кондиционера, охлаждая тяжелый горячий воздух. Где-то тут в смежной каморке была и койка Ивана, и его рабочее место. Видимо, электромагнитных полей он не боялся.
Все тут носило печать временности. Отовсюду торчали кое-как скрепленные и заизолированные провода, а из-за работы множества вентиляторов на всех верхних полках оседали залежи пыли, которую не успевали убирать. Можно было вляпаться в машинное масло или какую-нибудь термопасту. Пахло различной химией. Конечно, какой смысл обживаться капитально, если завтра надо будет грузить все это в трейлер и менять расположение, переезжать на другой театр военных действий? Но все равно, за такой бардак хорошо бы разок поставить техника на чистку картошки. И как же тут все выглядело до его „уборки“?
Маленькие роботы Ивана иногда начинали ездить в самый неподходящий момент, когда хакеру хотелось подурачиться, но сейчас они стояли у стенки по стойке смирно, как оловянные солдатики.
„Трубочное зелье хоббитов“ цвело в горшочке в узкой нише, где раньше стоял старый плазменный монитор, который унесли на помойку. Окно было заклеено, но растению хватало небольшого источника ультрафиолета, причем лампа была закреплена так, что меняла свое положение и регулировала светимость. Иван говорил, что сам вывел этот сорт, скрестив табак с каннабисом, но Макс знал, что это не так, – растения из разных семейств обычным путем не скрещиваются. Хотя их трансгенные гибриды уже много лет были на рынке, а Комаров этот дизайн просто украл и вырастил себе в нескольких экземплярах, не для продажи.
На другую стену проецировался пиратский флаг и портрет Эрнесто Гевары. А вокруг на полках, стеллажах и даже на полу царил обычный бардак, который создают вокруг себя люди из мира хайтека, когда за ними никто не следит. Тут были гаджеты и стационарные устройства, их детали и элементы, из которых Макс мог опознать от силы десять процентов самых простых и новых. Диего, видимо, еще меньше – потому что смотрел на всю эту технологическую порнографию круглыми глазами. Тут были вещи, появившиеся еще до его рождения, но до сих пор находившие применение в среде ретрофагов. Были даже чипы, платы и провода, которые давно сняли с производства.
– Тяжелая дрянь, – ворчал молодой мексиканец, и чуть не стукнул об косяк последнюю коробку с маркировкой на китайском. – Тут не помешал бы „ползун“.
– Да я вижу, вы и сами справляетесь.
Иван им не помогал, а стоял и смотрел. В этом узком проходе третий бы только мешался. Его экзопротезы поддерживали слабые ноги, заменяя почти атрофированные мышцы. Должно быть, к вечеру они ему здорово натирали. Тощий, веснушчатый, с белесыми волосами, действительно чем-то похожий на комара, он выглядел почти подростком, но на самом деле ему было далеко за тридцать.
– Что-то мне уныло, парни. Все серое, тусклое, блеклое. Совсем задрали хейтеры, задрало командование… Похоже, у меня СЭС.
– Что это? – переспросил Макс. – Какой-то синдром?
– Синий экран смерти.
Выглядел Иван плохо – мятая одежда, набрякшие мешки под красными, как у лабораторной мыши, глазами, светлая щетина на подбородке уже начала завиваться.
– Тебя бы на фронт, – проворчал Диего. – Сразу депрессию как рукой снимет.
– Остынь, – положил товарищу руку на плечо Рихтер. – У него свой фронт. И ему не легче, чем нам.
Комаров редко ходил вместе с ними „в поле“, но в любом бою был незримым десятым или одиннадцатым бойцом и координировал действия отделения, даже если находился за много километров. Его „глаза“ всегда были рядом, и отчасти компенсировали им отсутствие спутников на орбите.
Когда Максим увидел его в первый раз у трапа самолета, еще на подпольном этапе их борьбы, тот был в инвалидной коляске. Довольно старой, раздолбанной, хоть и с мотором, на долгоживущих батареях. Кресло управлялось „силой мысли“, как сам приднестровец тут же гордо заявил, – то есть нейроинтерфейсом. Официально он приехал на какую-то конференцию. Видимо, был убежден, что СПБ не станет подозревать человека с настолько тяжелыми моторными патологиями и отсутствием увлечения политикой в прошлом. Это было опрометчиво, но ему удалось проскользнуть.
Почему он выбрал себе конспиративное имя Иван, а не, допустим, Хуан? Сказал, что на его языке это звучит неблагозвучно. И когда его так в шутку назвали, парень сделал вид, что колотит их складным костылем, который привез с собой в чемодане.
Это уже потом он выпросил один частичный экзоскелет, усиливающий ноги, и другой легкий цельный, чуть подшаманил их и стал пользоваться для перемещения. А вскоре наловчился бегать, прыгать и даже лазить по верхотурам так, что мог обогнать и здоровых. „У меня раньше такие были, но сломались“, – объяснил он. Без них он тоже мог ходить, но со скоростью улитки, шатаясь и держась за стены и поручни.
Однако у всего есть цена. Заметив перемену, командование тут же стало поручать ему физические работы, связанные с монтажом и наладкой различных приборов. И в жару, и в проливной дождь с ветром. Иван выносил всё, и никогда от него не было слышно жалоб и нытья.
Про его жизнь до прихода в Интербригаду было известно мало, кроме того, что он рос в детском доме в Молдавии и перенес ДЦП. Без протезов парень ходил с большим трудом. Но говорили, что он, еще будучи малолетним, попал в поле зрения Интерпола за распространение запрещенного софта, позволявшего редактировать местоположение айдентов на местности. Иван был не только взломщиком, но и убежденным „пиратом“, хотя в Международной пиратской партии не состоял. Говорил, что они извратили истинный пиратский дух.
„Информация должна быть свободной. Она не должна принадлежать даже тому, кто ее создал. Это же не батон в булочной. Если ей делятся, она не исчезает у создателя. Если фирма потратила миллиард глобо на создание вирки… ну что ж, я очень ей благодарен. Но платить не буду, даже если поиграю. Потому что, платя, я помогаю существовать миру неравенства, где от людей закрыта и более важная информация, чем японская эротика. Книги, фильмы, вирки, программы, любые знания – пока защищены копирайтом, они как звери в клетке. Они страдают сами и никому не приносят пользы. Их надо выпустить на свободу, в поля, в леса. Где любой, кто захочет, сможет прийти и пообщаться с ними“.
Странные у него были представления о лесе. Но он был молдавский русский. А для русских, как можно было судить по Гавриле, тайга – это дом родной, а медведь – это что-то типа хомячка, которого можно погладить. Правда в отличие от Гаврилы, приехавшего из Сибири, Иван был родом из той части Молдавии, которая звалась раньше Приднестровье. Сейчас этот регион на всех картах назывался Транснистрия.
Впрочем, особой разницы для Максима в этом не было. Он видел русских из Австралии, русских из Бразилии, почему не быть русскому из диковинной Транснистрии? Которая, судя по всему, была очень глухими задворками Восточной Европы.
С Иваном Макс легко поладил, потому что, как и бабушка Макса, Иван любил СССР и ненавидел капитализм. Поэтому им было о чем поговорить. Да и культурная близость у приднестровского русского и потомка казахстанских немцев оказалась выше, чем у Максима с его бывшими единоплеменниками.
У техника действительно были золотые руки. С помощью биопринтера Комаров наладил им производство пломбира, вареной сгущенки и других похожих деликатесов. Конечно, это была имитация, которая молочного белка не содержала, а только синтезированный псевдоживотный белок. Еще для их производства использовались стандартные углеводные блоки и искусственные жиры, которые они частью нашли тут же на складе, а частью выбили из интенданта городской комендатуры.
В итоге получилось почти то же самое, что продавалось в магазинах, а может, и повкуснее. Максим такое не любил, предпочитал среднеевропейское меню с пониженным содержанием углеводов. Но не мог отрицать, что, когда времени мало, а нагрузки большие, – подобные сладости очень помогают.
Приватный анонимный чат для знакомств Иван вместе с несколькими коллегами переделал в зашифрованный сетевой канал, которым могли пользоваться участники революционных отрядов. Они же, только с чьей-то, по их словам, помощью, создали пиратскую копию тактической командной среды, которой пользовались спецназовцы Корпуса мира. Теперь подразделения повстанцев могли координировать свои действия в пределах звена и выше не хуже, чем их противники.
Еще этот умелец делал „booby traps“ – мины-ловушки – из любых приборов и роботов, даже популярных здесь карнавальных, которых выпускал против врагов. Один, похожий на скелетика, однажды, еще в сентябре, пришел в тренировочный лагерь „матадоров“. Он приплясывал, пел похабные песни и „кукарачу“. С полицейскими или Корпусом этот номерне прошел бы, они изрешетили бы машинку с безопасного расстояния. Но идиоты в черном с хохотом окружили ходуна и начали селфиться с ним. А потом двое под одобрительный хохот остальных стали молотить его бейсбольными битами. Вначале он уворачивался. А потом взорвался, и тем немногим, кто выжил в задних рядах, еще долго будет не до смеха – ведь половина массы робота приходилась на пластиковую взрывчатку.
Минировал он и секс-роботов. Либо снабжал недокументированными источниками тока или лезвиями. Со смехом рассказывал, как командир одного из отрядов „матадоров“ истек кровью, не доехав до больницы, после знакомства с такой штукой. Роботы, на которых можно было поставить огнестрельное оружие, прекрасно заменяли собой живых повстанцев. Дроны класса „оса“ годились для разведки. Не минировал Иван только игрушки, чтобы случайно не пострадали дети. Впрочем, управляемые мини-дроны из детских вертолетиков он использовал – направлял в окна, где были подтвержденные агентурой опорные пункты paramilitares. Копеечная одноразовая мелочь вполне заменяла более дорогих „Ос“.
У него были белые коротко стриженые волосы, про которые Макс недавно узнал, что это и не волосы, а биополимер, живая солнечная батарея на голове.
„Они заряжают энергией лучше чашки кофе“, – говорил Иван, но на самом деле эта батарея, конечно, питала не его организм, а периферийные устройства, те же экзопротезы. Сам он со своей шевелюрой был похож на солиста группы „Linking Park“, который, как услужливо подсказала Ультрапедия, повесился после затяжной депрессии.
– Придется удалить, – Иван указал на волосы.
– Комиссар мне по видеосвязи объяснила, что такой внешний вид противоречит Правилам. Ну и дура. Да она хоть знает, что в стилистике аниме это означает персонажа-злодея?
Вот такой он был. Про его моральные ориентиры Максим не знал. Вроде бы раньше он жил тихо и не выражал негативных чувств к всемирной власти.
По-английски транснистриец говорил бегло, гораздо лучше, чем Макс – по-русски, а его словарный запас был просто запредельный. Но у него был такой же смешной акцент, как у Гаврилы, похожий на голоса русских из старых игр: „R-r-reporting, comr-r-rade!“
– Кто запретил? Главный комиссар по этике? Магда Пенджаби? – переспросил Макс.
– Да нет же. Новая чика, которую назначили помощником военного комиссара. София. Фамилию забыл. А! София Морелос. Или нет… Торрес. Молоденькая совсем. И вроде ничего… Но ведет себя как последняя сучка. Агрится непонятно на что.
Максим промолчал. Хотя он во многом с Иваном был солидарен. Та еще стерва, да.
„Софи. Так вот она уже где. Быстро растет по карьерной лестнице. Или я просто ничего о ней не знал?“
Почему-то он сам не заметил, как на его лице появилось подобие улыбки. Увидел Рихтер это только в виртуальном мониторе на стене, поделенном на двадцать клеток, куда выводилось изображение камер. Одна из них висела под потолком здесь же в серверной.
Иван даже не поблагодарил их с Диего за помощь. Может, дулся и завидовал, что они отдыхали на пляже, а он в это время „трахался“ со сложными железяками.
Когда Макс и Диего закончили с коробками, Иван повернулся к ним спиной. На затылке у него была татуировка со штрих-кодом. Он говорил, что штрих-код этот действующий и сканеры в магазинах считывают его как настоящий, и воспринимают как товар ценой в триллион долларов. Проверить было невозможно, потому что по магазинам Иван не ходил.
Как только люди не извращаются! Макс знал чувака, у которого были татуировки, похожие на снятые куски кожи, под которыми виднелись искусно нарисованные кибернетические протезы.
Хакер открыл бутылку пива. Бутылка была стеклянная, не биоразлагаемая. Где-то еще такое выпускали, скорее всего, поблизости, хоть этикетка и копировала известную финскую марку. Контрафакт.
Максим еще раз пригляделся к комнате. Он совсем не удивился бы, увидев в паутине проводов и нагромождениях старых приборов шедевры древней технологии – пишущие машинки, радиолы, патефоны, ну или хотя бы кинескопный телевизор. Почему-то ему вспомнился эпитет „ламповый“. Нет, самих древних радиоламп тут не было. Но дух был выдержан, и даже обычный паяльник начала века казался древним артефактом. Хотя был вполне рабочим. Поэтому Макс принял как должное и старинных роботов первой волны кибернетизации рядом с разобранными новейшими дронами последних моделей. Хотя их части были полностью несовместимы. Было тут и оружие – может, трофейное, а может, контрабандное. В основном ускорительное, но было и несколько легких гранатометов. И тоже все разобранное или полусобранное. Видимо, транснистриец занимался его разблокировкой.
Большинство этих вещей (кроме оружия) были Рихтеру незнакомы. Но попадались и обычные гражданские гаджеты. Не было ничего, что вживляется под кожу. Все столы были покрыты бумажками-стикерами с записями, тут же лежала недоеденная шоколадка по соседству с полупустой бутылкой, жидкость в которой была явно не технической. Похоже, содовая.
Естественно, любой офицер-тыловик или комиссар впал бы в транс, увидев такой бардак. Но до тех пор, пока Иван был незаменим, ему все прощалось.
– „Don’t think about Maria“. „Не думать о Марии“, – вслух прочитал Иван татуировку у Диего на руке, единственную надпись на английском среди змей, ножей, черепов и других узоров. – И ты думаешь, это поможет? А кто она такая? Вряд ли Богородица. Скинешь мне фото своей Маши? Не обязательно ню. Я все нужное сам скомпилирую.
– Idiot, – произнес Диего по-английски, выпятив подбородок и давая понять, что этот разговор ему неприятен. – Еще один прикол про мою девчонку, и я укорочу тебе язык, Айвен. И не посмотрю, что ты инвалид.
Шея у него тоже была татуированная, и на ней вздулись жилы. Мало кто решился бы провоцировать Диего, учитывая его умение обращаться с холодным оружием.
– Попробуй, пацанчик, – усмехнулся Иван, поднимая отвертку со стола. – Я таких как ты еще в детдоме пачками укладывал.
– Парни, остыньте, – произнес Максим, гася в зародыше назревающий конфликт. – Ванек, Диего, не лезьте в бутылку. Мы же в одной команде.
Сказал, и тут же понял, как ненатурально это звучит. Будто коуч на тим-билдинге.
Мексиканец послушно убрал руку от пояса, где носил выкидной нож. Обычный, без наворотов и украшений, он был с ним еще до прихода в отряд, и один Бог знает, сколько раз пускался в ход. Но сейчас не тот случай. Диего как всегда легко перешел от ярости к спокойствию.
– Оставь этот лексикон для пленумов, командарм Чапаев, – приднестровец тоже положил инструмент на полку. – Тошно… От всего тошно.
Был он какой-то дерганный и явно не в духе. Если Диего просто был холериком с посттравматическим синдромом, выросшим на самом дне преисподней, и быстро остывал, когда его не трогали, то у этого явно была какая-то проблема. Он искал неприятностей. И бывшего малолетнего хулигана из уличной банды не испугался.
Все знали, что Иван мог за себя постоять. Но мало кто знал (а Рихтеру довелось это увидеть!), что его роботы – далеко не бесполезные игрушки, и по приказу своего создателя некоторые из них могут кинуться на его защиту со скоростью бультерьера. Один раз они спасли системщика от неадекватного старьевщика-мародера, который пришел сбыть украденное из мэрии во время анархии оборудование. И в ответ на предложение отдать всё за двести глобо плюс амнистию – схватился за пистолет. Да и простой отверткой парень мог покалечить, а эта и вовсе была непростая… Поэтому сейчас ему ничего не угрожало. Это Диего был в шаге если не от смерти, то от лазарета.
Максим уже сталкивался с приступами у Комарова такого настроения, когда он провоцировал конфликты не хуже, чем Зоран, который любил порассуждать, у кого вера более правильная. У Ивана поводы были другие, сам он первый в драку не лез, но обожал подкалывать тех, кто мог взорваться. Тоже на темы науки, религии, стилей жизни. Это надо было просто пережить. Даже выговоры и угрозы не помогали, как и похвалы с увещеваниями.
– Ладно, черт с вами, – хакер взъерошил волосы, которые ему скоро предстояло удалить. – Давайте пыхнем. Может, отпустит.
Похоже, на душе у него скребли кошки, как образно говорят русские.
Комаров достал с самой нижней полки стеллажа, отодвинув коробку старых маршрутизаторов, лакированный деревянный ящик с медными петлями, расписанный восточными узорами.
– Знаю, что ты, старшина, за здоровый образ жизни. Но тут никотина нет вообще, а токсинов меньше, чем в окружающем воздухе.
Через десять минут они уже курили кальян. Не какую-то наркотическую дурь, а обычный табак, очищенный и слегка обработанный для аромата.
После второй затяжки Макс почувствовал легкость в голове. После пятой комната начала слегка кружиться вокруг него. А после десятой вроде все пошло на лад, вот только Диего вдруг стал зеленым, как знамя фракции „Меч Пророка“, и замотал головой. Сказав что-то неразборчивое по-испански, он поднялся и, не прощаясь, побежал прочь. Скоро его шаги загрохотали на лестнице.
Вслед ему раздался скрипучий смех айтишника.
– Непривычный. Салага еще, а хорохорится, – усмехнулся хакер, который не стал бы подмешивать что-то в табак, но вполне мог повлиять на заклятого приятеля по-другому, вплоть до наведенных сенсорных иллюзий. – Ну, как тебе зашло?
– Нормально. – Максим лихорадочно рылся в памяти, вспоминая, с каким вопросом пришел сюда и почему согласился на это времяпрепровождение. И вот вспомнил. – Слушай, Айвен… расскажи про Обвал. Это было круто. Вы молодцы. Та атака на Женеву… кто бы ее нипровел… бессмысленная и вредная. Правильно их осудили на пленуме. „Терроризм против мирных граждан – это не наш метод“. Правильно. Ведь все знают, что и пункты управления, и дата-центры упрятаны под землю. И они не находятся в столице Содружества физически, а раскиданы по планете. Как и сами функционеры, которые собираются пару раз в год, и то не все. Эта атака ничего бы не дала. А вот вы… вы ударили спрута в его черное сердце… по кошельку… да еще так технично, что не пострадали ни больницы, ни школы, ни обычные граждане.
– Все это верно, чувак, – немного кисло улыбнулся Иван. – Вот только это были не мы. У нас и близко нет таких возможностей. Я разговаривал с ребятами из КИ… Квантового Интернационала. Помнишь, я тебе про них рассказывал? Это их подразделение – бригада „Username“ придумала „мясной троян“. Который атаковал не software, не hardware, а wetware. То есть мозги пользователей в вирках. Но получилось плохо. Почти никак. Слишком сильная защита. Они сумели напакостить двум сотням чиновников, а потом уязвимость прикрыли. А вот та атака на финансы… божатся, что это были не они! Там пролома не было. Это могли сделать только те, у кого есть ключи. Атака была произведена не нашими методами. Это было давление денежной массой. Астрономической, но реально существующей. И ей воспользовались ювелирно, как хирург – лазером.
– Инсайдеры?
– Да просто подстава. Масоны… иллюминаты… общество „Черепа“… Я думаю, наш Гаврила не так уж неправ. Они обрушили экономику, вызвав крах на биржах, галопирующую инфляцию, кризис неплатежей и так далее. Но все это сделали так, чтоб самим не потерять ничего. Потому что это часть их хитрого плана.
Он говорил здравые вещи, но все равно Максу казалось, что товарищ айтишник нетрезв. И табак тут ни при чем. От него не пахло алкоголем, он не шатался, но взгляд его был взглядом не совсем вменяемого человека. И казалось, что в красных, как у крысы-альбиноса, глазах блестели слезы.
– А тебе никогда не хотелось попробовать „лотос“? – вдруг предложил Иван. – Это не героин. Это безопасно. Снимает напряжение… после этого звездеца вокруг самое то.
Макс замотал головой.
– Зря. Он хорошо вштыривает. Вставляет. Впистонивает, – улыбнулся Иван, показывая зубы, один из которых слабо светился в темноте. – И не вредит. Я когда-то разные вещества пробовал. Глупый был… Все – от галлюциногенных грибов и мескалина до сложных продуктов химического синтеза. Но могу сказать, что никакие наркотики в подметки не годятся модуляторам настроения. Пока те только испытываются. Они очень дорогие. Но все богатые уже сидят на них. Их не глотают и не колют, а имплантируют генератор-диспенсер под кожу. Как кардиостимуляторы или инсулиновую станцию. Или как нано-инъекторы бактериофагов. Искусственное счастье… Я не смог на него накопить, даже со всеми своими махинациями. А иначе… разве я бы приехал сюда?
Его взгляд становился все отрешеннее и безумнее, все сильнее затуманивался.
– А здесь я нашел такие приборы от „Lotos inc“, запрещенные. Они были среди конфиската. Но уже не знаю, хочу ли я себе такое ставить. Счастье – это отсутствие привязанностей. Неподвижность. Буддисты были в чем-то правы. Идти вперед и сносить преграды нас заставляет горе и боль, а не счастье. Счастье – это равновесие. И мы должны его достичь… но только пройдя весь путь восхождения. А не путем обмана себя. Ключ к всемогуществу для человека – не голая аугментация тела, а одновременное усиление интеллекта. В своем нынешнем состоянии психосфера человека не годится для того, чтобы в нее был инсталлирован сверхчеловеческий интеллект. Она не подходит для вечной жизни и божественной силы. Ее надо тоже переделать. Но для этого нужны не „древние восточные практики“ и прочая херота, а операции на нейронах! Наука должна войти в мастерскую Бога и выгнать оттуда этого деда к такой-то матери, раз он даже не смог спроектировать тупую мишку-панду так, чтоб она могла жрать бамбук и не страдать от запора со своим метаболизмом хищника.
Как завороженный Рихтер слушал этот бред, опять забыв про свои вопросы. Чертов кальян… что-то с ним не так.
И вдруг лицо Комарова изменилось в очередной раз.
– Но… знаешь что? Это все дерьмо. Мы не станем демиургами. Мы не сможем сделать этого! Потому что… это не разрешено для нашего уровня. Это все… не настоящее. Ты думаешь, ничего не изменилось в мире, и мы так же сидим перед экранами? Нет, изменилось. Теперь мы по другую сторону экрана. Мы сами…
Он прислонился к стене, а потом и вовсе сел на корточки, уткнулся лицом в холодный металл стеллажа.
Макс схватил его за шкирку, приподнял над полом. Поставил на ноги. Иван оказался легким, почти ничего не весил.
– Ты чем-то тяжелым нахреначился? А если комиссары узнают?
– Эмиссары в пыльных шлемах? Да имел я их всех… Не… Ты же знаешь, что я завязал, – отмахнулся он. – Макс… ты знаешь, братуха, мы слепые. Такие же, как бараны, которые ходят на работу и платят за свою тачку… теперь иногда летающую… и за дом, купленный в долбанную ипотеку… годами. Такие же… Почему мы бежим? Отчего и от чего? На хрена мы собрались здесь со всего мира? Мы, недовольные. Паршивые овцы. Те, с которыми не сработала программа кормления в загоне и стрижки. Может, для того, чтоб нас проще всего было тут прихлопнуть, как тараканов? Одним тапком? Знаешь анекдот? Разверзаются небеса и Господь говорит: „Да я вас, ШЛЮХ, на этот корабль три года собирал!“. Поэтому мы не победили, – продолжал Иван. – Мы просрали все! Ты слышал список наших вождей? Там дурак на дураке. И предатель на предателе.
– Но Ванцетти – один из лучших умов левого движения.
– А ты его видел? Я сомневаюсь, что он существует. Это как Джон Голт. Человек-миф. Да и никто один не вытянет эту ношу. Ну, есть еще пара человек, которые чего-то стоят. Ортега. И еще пара чуваков. А остальные… крысы! Так что нет никакой революции.
– Что ты несешь? Почаще выходи на улицы. Люди готовы за победу драться зубами. Они тебе за такие слова рожу набьют. Твое счастье, что я тебя не сдам.
Макс хотел рассказать, как они видели новобранцев, которые шли колонной, распевая песни. В том числе „El Pueblo Unido“ и другие, родом из прошлого – самой Мексики и Кубы Фиделя и Че. Война им еще казалась веселой прогулкой, они ловили кайф в предвкушении битв. Он хотел рассказать про эйфорию на улицах. Про салюты, которые запрещали, а они все равно происходили, про карнавал, который будет скоро. Про раздачу конфискованных вещей, которые люди разбирали просто из грузовиков. Хотел сказать, что это прямо как Парижская Коммуна, пока не вспомнил, чем та коммуна закончилась.
– Люди в массе глупы, – вдруг произнес Иван. – Они празднуют даже день смерти. Те, кто внизу, отрезаны от данных… для их же блага. А вы просто не интересуетесь. Хотите верить и верите. Но у меня есть доступ. Так вот… Знай. На других континентах революция теряет город за городом. А мы тут… в глазах остального мира… вернее, большинства тех, чье мнение имеет значение… мы для них – наемники наркокартелей. Прямо сейчас медиамашина корпораций уже сравнивает нашу революцию с холокостом, а наших вождей – даже не с Лениным и Сталиным. Нет. С Пол Потом и Гитлером. Плевать, что мы уничтожаем посевы коки и плантации опиумного мака и марихуаны вместе с лабораториями по переработке, расстреливаем наркоторговцев пачками, вышибаем их тупые мозги тоннами. Плевать, что Пол Пота и Гитлера они сами поддерживали. А может, и вырастили. Но мы – сатрапы и палачи. И даже здесь, в Канкуне, не все довольны. Некоторые уже бузят. Ворчат на наш милый и добрый комендантский час, например. Говорят, что свободы стало еще меньше, чем при прежнем режиме.
– А комендантский час бывал раньше? При старой власти?
– Ну… – Иван потер лоб. – Диего говорил, вводили какие-то правила периодически, устраивали шмоны, облавы, блокпосты, когда полиция боролась с наркокартелями. Или делала вид, что борется. Ну и корпорации для своих „пеонов“… сотрудников… тоже устанавливали всякие правила. Но постоянных запретов для свободной публики не было. Поэтому многие ворчат. А хочешь, открою тебе секрет? Про Фаервол. Он ведь введен изнутри, а не снаружи. Ну, снаружи тоже есть блокировки трафика. Но их меньше. Снаружи нас просто объявили нарушителями закона и отрезали от всех услуг, приложений. Но тотальную стену построили мы изнутри. И дело не в цензуре. И даже не в секретности. Просто есть подозрения… что эти типы… столпы мирового порядка… могут систему Д-реальности использовать для атаки на нас. Не просто для манипуляции, а для прямой атаки на сознание людей в восставших секторах. Это не шутки. Возможно всё! От наведения пугающих галлюцинаций до комбинации визуальных раздражителей, способных вызвать паралич или смерть. Или массовый суицид. Поэтому мы от нее отключились. А так как мы не можем поддерживать полноценную собственную Сеть – то и выключили ее на хрен, оставив только упрощенную замену для своих бойцов и служащих. Остальные имеют сейчас связь на уровне восьмидесятых годов двадцатого века. И не жужжат. Пока. Вот, посмотри. – Иван спроецировал на стену пустую набережную, просто приложив ладонь к поверхности.
Камера, судя по всему, висела в воздухе и медленно двигалась в сторону моря. Раньше в это время набережные были полны народу, горели огни. Пляжи тоже не были пустынны. Теперь же… Насладиться ночной прохладой, может, кому-то и хотелось, но никто не хотел проблем со стражами революционного порядка.
– И в то, что на нашу сторону массово переходят солдаты противника, ты тоже особо не верь, фильтруй. Вернее, они действительно переходят. Но знаешь, почему? Ты поверил их сказке про охеренную совесть, которая спала, храпела, и вдруг проснулась?
– Ну да, – честно сказал Макс. – Звучит правдоподобно. Они же выросли здесь…
– Эх ты, старшина, – усмехнулся начальник техслужбы, хлопнув Макса по плечу. – Ты идеалист. Судишь по себе. А не все такие. Мы немного пошалили с их командной сетью. Нам не впервой. Раньше мы уже не раз натравливали толпу на врагов революции. Это хорошо работает в альтернативно-цивилизованных странах. Представь, всем прохожим вокруг твоего объекта-цели… который является доносчиком или мелким полицейским служащим, – всем вдруг приходит рассылка, что он не кто иной, как педофил, богохульник, скотоложец. И происходит линчевание. Вишенкой на торте является ситуация, когда одного упыря пускают в расход такие же, как он. А он орет: „Я свой, я свой, что вы делаете!“, пока его тащат, чтоб вздернуть на фонаре или сжечь у столба. Так вот… многим чувакам в погонах, эполетах и портупеях пришел приказ от их командования о том, что они переходят из подчинения Мексиканского правительства и Мирового совета в подчинение НарВласти! А когда они поняли, что их жестоко поимели, оказалось, что они уже два дня воюют на чужой стороне… и успели так замазаться, что назад дороги нет! Вот они и перебежали навсегда. К тому времени мы уже почти взяли страну под контроль – отчего не перейти к победителю? Читал историю восстаний Хмельницкого и Пугачева? Как против них посылали казаков, а те переходили на их сторону.
– Да брось, Ваня. Без таких, как эти перебежчики, мы бы уже были удобрением для кукурузы.
– Мы все им будем, – видно было, что настроение у компьютерщика летело в бездонную пропасть, и даже кальян не помогал. – Я мониторил сеть. Сначала просто так, по своей инициативе. Потом по заданию партии. И вот что могу сказать… В первые недели нас поддерживали все. Потом две трети, потом примерно половина. А сейчас всё слышнее голоса, что мы дикари и людоеды… и надо вбомбить нас в каменный век! Чаша весов склоняется в другую сторону.
– Это временно. Пропаганда не может работать вечно. Люди разберутся.
– Пропаганда работает вечно. Работает как часы. И законы психологии тоже работают. И будет только хуже.
– Ты ошибаешься, – Макс рубанул рукой в воздухе. – Люди массово записываются в милицию. Готовы сражаться до последней капли крови!
– Когда ты так говоришь, знаешь, на кого похож? На Шварца в роли советского милиционера. У тебя такой же подбородок. А еще Шварц снимался в фильме, где он бывший военный, и участвовал в шоу…
– Тому, кто еще раз скажет мне про „Бегущего человека“, дам по роже, – предупредил Рихтер. – Я не смотрел это старье.
– Это классика. И чувак там – в точности как ты. Нет, не бей меня, не бей, – Иван притворно отшатнулся, закрываясь. – Так вот что, Бегущий. Они вступают в ополчение потому, что им дают паек. И автомат. И уважение. Еще потому, что они думают – будет легкая прогулка. А когда по нам ударят всерьез, многие сдуются.
Иван махнул рукой и затянулся настолько глубоко, что у него закатились глаза.
А ведь в чем-то он прав. Макс вспомнил, как люди толпились вокруг витрины, где была раздача конфиската. Перед витриной с брендовыми часами крутилась очень интересная голограмма: „000,00 глобо! 000,00 песо! Все даром, берите!“. Хотя какая с этих безделушек польза? Накануне войны.
– Я ведь родом с самого дна, – продолжал Иван. – Я не всегда совершал преступления ради блага народа. Раньше делал это для себя или чисто для фана. Один раз в шестнадцать чуть не получил штраф в пол-лимона за скачивание пиратской книги. Глупый был, еще не знал, как не палиться. В восемнадцать меня чуть не посадили за читерство в „Танкодроме“. Я получил там такой куш за первое место на континенте, что это могло считаться мошенничеством в особо крупных размерах. И закончиться сроком в тюрьме строгого режима. Я себе бронебойность подкрутил на двадцать процентов. Но вывернулся. Потом спекулировал с игровыми деньгами, держал биржу и обменный пункт. Были дела за нарушение копирайта и оскорбление государственных служащих. Но тоже нашел, как оказаться вне их юрисдикции. Ты знаешь, что наш мозг функционирует как блокчейн? Брейн-чейн, ха. Система распределенных вычислений, а вовсе не жесткое разделение функций и не узкая специализация разных отделов. Потом, анализируя личную жизнь своих сетевых знакомых, я задумался про „эгоистичные гены“. Про то, какая наследственная информация передается, а какая обречена вымереть. Все самые прикольные чуваки, кого я знал, померли, потомства не оставив.
Макс кивнул. Сам он не любил так много говорить, но слушать этот поток сознания было интересно. Хоть и страшновато. Все-таки он был замполит, а значит, немного психолог. И в какой-то мере это был его долг – попытаться вытащить ценного кадра из пучины. Он не встревал, хотя многое из услышанного было спорно. А то, о чем он хотел Ивана спросить… не получалось вспомнить.
– Так вот, я не мог купить чиксу, которая мне нравилась в детстве, – продолжал Комаров. – Но смог купить десять таких, как она, когда поднял бабла. Работал тренером по виркам. Учил криворуких казуаров набивать фраги. Еще качал „персов“ и продавал. Мутил разные мутки. Потом держал ферму мармеладных мишек. „Их едят, а они глядят“. Искусственные животные из мармелада, прикинь? У которых даже суррогатное половое размножение и обмен квази-генами есть. Потом рассылал ворованные плагины для чипов в „линзах“. Богатым за деньги, бедным – даром. Еще расставлял камеры… из „умного геля“, которые хрен обнаружишь, если ты не коп… в интересных местах и этим зарабатывал. Взглядом тоже снимал…
сам понимаешь, при каких обстоятельствах. Всех своих „бывших“ слил в сеть. Кого за пару глобо, а других бесплатно. Сами дуры напросились. В общем, денег хватало, в том числе на телок. Нет, я не вру, братан. Ты думаешь, я гоню лажу?
Он использовал сленг столетней давности. Молодые так давно не говорили. Это была тоже часть стиля.
Рихтер покивал головой, мол, верит ему, и его собеседник вроде бы успокоился и продолжил. Максиму стоило усилий, чтобы на лице не отразилось желание настучать ему по черепу. Все-таки этот человек был хакер. В сети живут все, но едва ли один из миллиона ее ломает. А для взломщика перечисленное – не самое извращенное хобби и не самые мерзкие способы заработать.
– Это было прикольно, но менее прикольно, чем наука. Потом я увлекся концепцией техно-мемов. Эволюцией технологий как самостоятельных сущностей. А вдруг, подумал я, мы были созданы, чтоб породить смартфоны? И они стали новым звеном в цепи эволюции. А потом прошли полный цикл, как боковая ветвь развития первых ЭВМ размером с комнату. От здоровых трубок, которые весили килограмм, через „раскладушки“ и слайдеры, мимо уродцев с клавиатурой QWERTY, через творения Джобса, у которых сенсор ломается от любого удара об пол, до тех крохотных устройств, которые мы носим в себе, в своих глазах? А некоторые и в теле. То есть достигли своего Вознесения, своей сингулярности. А мы, „кожаные мешки“, мы тупиковая ветвь, и обречены на забвение. Беспилотные люди. То есть безмозглые.
Хакер откинулся на спинку, и кресло само понесло его по комнате, повинуясь каким-то импульсам его плывущего в неизвестность разума.
– Я вообще не могу представить, как у нас это выгорело? – пробормотал хакер с закрытыми глазами. – „Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе“. Где-нибудь в Китае нас переловили бы еще на стадии подготовки. Сразу после того, как идея даже не бунта, а протеста оформилась бы в наших мозгах. Да и в Европе тоже.
– Раздолбайство здешней власти, – ответил Макс. – Местный менталитет и климат. Сиеста и фиеста. У нас был один шанс из миллиона. Как у Ленина в октябре 1917. И мы его использовали. В нужном месте и в нужное время.
Максим догадывался, почему революция произошла именно здесь. Потому что здесь была слабая власть и имелся пролетариат, которого в остальном мире или еще не было, или уже. После переноса из Китая, в Мексике и Южной Америке было сконцентрировано много производств полного или почти полного цикла. Те, которые были слишком грязны или все же требовали дешевой рабочей силы. Близость к рынкам на севере, удобная логистика по морю, мягкий климат. Хотя существуетстереотип, что местные – бездельники, но данные статистики говорили, что в среднем они работают 2000 часов в год. В полтора-два раза больше, чем в Европе. И хоть появились костюмы для повышения силы и ловкости, для подъема тяжестей, – люди не стали меньше пахать из-за внедрения роботов. Наоборот, их сильнее эксплуатировали и сваливали на них самую тяжелую и грязную работу. Где-то были умные дома, мобильные дома, подземные и подводные дома… а здесь тридцать миллионов жителей трущоб, нелегалов и мигрантов не имели даже обычных домов и в сезон муссонов спали, защищенные от дождя только ржавым навесом из железа. Плюс здесь были сильны левые идеи. И никогда не было традиций обожествления власти и подчинения порядку, которые были в Азии. Да и в Африке тоже. И в бывшем СНГ. Но не было и такого благосостояния, как в Европе и Северной Америке. В каком-то смысле тут существовал еще реликтовый марксов рабочий из девятнадцатого века. Пусть и отличающийся от того, что застал на своем веку старик Карл.
Макс читал про торговые войны США с КНР в последние десятилетия старого, разделенного мира. Из-за них последнему подлинно независимому правительству США пришлось даже свернуть антимексиканскую риторику и начать еще более активно инвестировать в экономику южного соседа. Maquiladoras – так звались расположенные вдоль границы сборочные цеха, работавшие на высокотехнологичную промышленность Северной Америки из-за относительной дешевизны местной рабочей силы. Такое вот разделение труда.
– Под пролетариями ты имеешь в виду тех бедолаг, кто работает на „макиладорах“?
– Да, а кого же еще?
– Данные у тебя устаревшие. За пять лет с крупных производств сократили половину. Их уже можно записывать в маргиналы и люмпены. Как там в песне: „Вкалывают роботы, а не человек…“.
Макс кивнул. „Транслятор“ в его ушах мог переводить с русского на английский даже стихи в рифму.
– И это именно люди на улице – двигатель революции, а вовсе не те, у кого работа еще есть, – Иван добрался до кальяна и снова сделал хорошую затяжку. – Им же нечего терять.
– Может, хватит уже этой дряни? – Рихтер указал на кальян. Сладковатый запах ароматического табака теперь вызывал у него тошноту.
– Нет, не хватит. Может, я помру завтра. Какого хрена я должен себе отказывать?
– Да ты просто пьяный, как свинья.
И верно. Поэтому и несет всякую чушь про подставу и заговор. И прочий бред.
Вообще-то приднестровский русский был почти трезвенником, потому что имел вдобавок к своему букету наследственных заболеваний еще и больную печень, и хронический гастрит.
– Нет, я не пьяный, – тот вдруг икнул. – Я просто думаю о том, что нас ждет за углом.
– О будущем? – переспросил Максим.
– Нет. О гребаном настоящем. Знаешь, мы в клубе „Детей Вендиго“ часто обсуждали такие темы.
– Что еще за клуб?
– Обычное сетевое сообщество… с претензией на интеллектуальность. Потом расскажу. Так вот, мы ведь не воспринимаем реальный мир нашим сознанием. Органы чувств дают нам скупую разрозненную информацию, а мозг потом „дорисовывает“ эту картинку. Думай о человеке – и начнешь видеть его лицо в каждом втором встречном. Мяуканье кошки, покашливание родственника будешь слышать, даже если их нет уже месяц. Если до этого они были с тобой годы. Даже если они уже мертвы. Или музыку у соседей за стеной, которую те крутили постоянно, чертовы ублюдки. Мозг сам „соберет“ знакомые нам звуки из фоновых шумов. И это не симптомы болезни. Это норма. Адаптационные механизмы. Мозг заполняет пробелы и бережет стройность системы, а не правдивость. Нам видятся лица и фигуры людей в узорах, в листве, в облаках, в любых неодушевленных предметах. Почему у Гомера – море цвета вина, а на лужайках пасутся фиолетовые овцы? И почему в древних эпосах нет синего цвета? Люди его начали „видеть“ только ко временам Рима. Ты уверен, что красный цвет, который вижу я, равнозначен твоему красному цвету? А в Африке жило целое племя, не различающее цвета, точнее их понятия. У них есть только слова для теплых и холодных оттенков… А еще… многих пугают органические предметы с кластерными отверстиями. Где есть дырочки, как в насадке для душа, в губке, в сотах. Это трипофобия. А все дело в том, что эти предметы похожи на материал, пораженный насекомыми. И миллионы людей – каждый восьмой – испытывают при их виде необъяснимый страх. Генная память о тех временах, когда дикие осы или шершни могли зажалить до смерти. Вот я и подумал… а вдруг нас на сам деле нет? Вдруг за углом ни хрена? И все исчезает там, оттуда мы уходим. Знаешь, как я до этого дошел?
– Как? – с максимальным участием переспросил Рихтер, хотя работа „армейского психоаналитика“ уже начала его тяготить. Он хотел уйти, и, наверное, это было лучшим вариантом. Но он уже боялся за жизнь товарища. А запихнуть того в карцер… вряд ли Иван это простит.
– Я вот, братуха, давно понял, что все девушки – ненастоящие. Иначе они бы не были такими, блин, ускользающими. Еще сегодня говорит, что свободна. А завтра уже: „Нет, у меня есть парень, извини, Ваня-сан“. И вечно нет времени, вечно не напишут первыми, и не ответят, даже когда всю душу перед ней наизнанку. Просто они все… виртуальные! Абсолютно все. А не только те, которых можно скачать. „Ах, отстань, я занята“. Ага. Только потому, что я подошел и спросил. „Ваня, ну ты что? Останемся лучше друзьями“. Хе-хе. Да я лучше в друзья программу на „Бейсике“ возьму. У нее более сложный алгоритм. И разные варианты реакции есть. А не только – „Строка 10. Относись ко мне как к богине, или я на тебя даже не посмотрю“. „Строка 20. Ты сказал слово, не выходящее в дискурс „Богиня и ее верный раб“ – go to 40“. „Строка 40. Я обиделась. Функция цикла, возвращение к строке 10“. А строкой 30 было бы „Я пока еще с тобой, но это временно“. Гребаная симуляция! В этом они эксперты. Или экспертки. Телок у меня хватало, но я искал спутницу жизни. Во всех играх искал. А где еще мне их искать? На дискотеке я не очень-то смотрюсь. И вот в вирках мне постоянно попадались или истерички, или любительницы разводить на деньги, или вообще мужики – тролли и извращенцы, мать их за ногу десять раз. И поэтому я после расставания с последней пассией решил ждать. Как тот тип без рук и ног ждал появления автопилота на тачках, чтобы купить себе первый автомобиль. Я решил больше не подкатывать. Подожду, блин, пока появятся нормальные гиноиды. Которые не куклы, а полноценные личности. Живые. Но чтобы эту личность можно было программировать. И тогда уже женюсь, вылепив ее под себя, как этот свинский грек… Пигмалион. А у живых babes… то есть баб… мысли работают как старинная ЭВМ Чарльза Бэббиджа, если ее вдруг сделать квантовой. Процессов в ней мало, но причина выводится из следствия так же легко, как следствие из причины…
Хакер закрыл глаза и явно витал где-то далеко. Но продолжал говорить и выдувать кольца дыма.
– О… я много работал с базами данных. Система „Big Data“. Искал красивых цыпочек, конечно. Так вот. Эти базы в основном обрабатываются машинно, но иногда там привлекают операторов. Я тебе многое могу рассказать про совпадения и закономерности. Я видел… девушек… двойников, которые похожи, как две капли воды. И это не близнецы и даже не родственницы. Они даже из разных стран. Но их внешность совпадает. Как ты это объяснишь?
– Закон больших чисел, – предположил Макс. – Плюс стереотипы, мода. А если ты о японках, допустим… то у них куда меньшая вариативность типов лица из-за островной изоляции.
– И это касается даже шрамов, да? И какова вероятность таких полных совпадений? Один к десяти миллиардам? А людей на Земле сколько? Мне кажется, у кого-то не хватает текстур для нас. И воображения. А если я скажу, что у некоторых совпадает рисунок радужки? Отпечатки пальцев я не смотрел… Но не удивился бы…
– Ты опять в солипсизм играешь? – нахмурился Рихтер. – Херня это. Пуля, которая нас убивает, – реальна. Даже если мы ее уже не видим. А рисунок разные ушлые типы подделывают.
Но собеседник, казалось, его не слышал.
– А ты не думал… вдруг лифты, которые на этаж приходят, возникают в подвале здания? – продолжал гнуть свое хакер. – А потом стираются наверху. Этот парадокс еще Стерн и Гамов, американские физики, заметили. Число лифтов в их здании, приходящих к ним на разные этажи, не совпадало. Прикинь?
– Брехня, – отмахнулся Макс. – Знаешь, я назову тебе десять аргументов в пользу того, что наш мир – не симуляция. И самый главный из них – зачем тратить ресурсы этой адской машины на моделирования микромира или гравитационных возмущений в хрен знает какой далекой галактике? Или ты думаешь, что это фальсификация в ее исходном значении, далеком от критерия Поппера? Ну, тогда я тебе скажу, что для симуляции нашей Вселенной нужна машина сложнее этой Вселенной!
Максим тоже был не лыком шит и иногда мог ввернуть в разговор умные слова, поскольку нахватался по верхам во всех науках. Хотя по таким вещам он больше „пробивался“, будучи подростком. Зрелым его это меньше интересовало.
Комаров чуть не поперхнулся дымом и закашлялся.
– Ну, ты блин и упрямый чувачелло. А кто тебе сказал, что наш мир симулируется подробно? А вдруг всех ученых мира водят за нос, подсовывая им фальшивые результаты регистрации движения атомов и частиц? Вдруг каждому рисуют перед глазами грубую „потемкинскую деревню“ некие демоны Лапласа?
– Ну и чем тогда вы, верующие в симуляцию, отличаетесь от верующих в Плоскую Землю?
– Чувак, мой внутричерепной мозг сейчас взорвется, – пробормотал приднестровец, не оставляя кальяна и выпуская еще несколько сиреневых колец. – Но я все равно могу привести хоть сто аргументов, почему наш мир ненастоящий. Например, эффект Манделы. Или настоящие НЛО, которые не спишешь на шаровые молнии, лентикулярные облака или преломление света. Я знаю, люди видели порталы в реальном мире. Такие же, как в играх. Возможно, „НЛО“ – это и есть порталы, только в небе. Но я больше верю Нику Бострому. Раньше я считал, что бритва Оккама отрезает Бога-Творца вместе с его бородой. Но теперь я вижу, что она куда лучше отрезает идею случайности, недетерминированного хаоса. Да, трудно поверить, что создатель туманностей и галактик написал свитки для древних кочевников из пустыни, где указал, как им правильно питаться и гигиену соблюдать! Церковники вообще не при делах. Творец должен прежде всего над ними угорать. А вдруг Он сам по меркам своего вида – школьник? И возраст его – миллиарды лет, а не триллионы, и занимает он в физическом мире не миллионы парсеков, а всего-навсего тысячи? Или нас вообще придумал мозг старого Больцмана, зародившийся из флюктуаций вакуума. И не факт, что мы записаны у него на компе, пусть даже размером с галактику. А что, если для него или для них не проблема надуть новый пузырь мультивселенной, произвести инфляцию материи и новый большой взрыв – щелчком пальцев? Или мы сами – такие мозги… Однажды я украл базы данных с камер городского наблюдения целой страны. Небольшой, в Европе. Искал красивых телочек в окнах и апскёрты. Ну, эротические засветы. Но нашел много другого. Видел странные светящиеся сущности… И вещи, которые не спишешь на монтаж. У меня после этого волосы седые появились на башке. Удалил все на хрен. Это пострашнее секретов мафии. Думаю, лучше не знать, как мир устроен…
– Что ты туда подмешал?! – Максим отодвинул кальян и строго посмотрел на „программиста-вирусолога“, как Иван сам себя иногда называл. Хотя слово „программист“ было еще более устаревшим, чем слово „хакер“.
– Херня. Это обычный ароматизированный табак. – Иван снова прокашлялся и закатил глаза. – Он влияет на сознание только потому, что ты веришь… что это не табак. Как Нео, который силой мысли мог согнуть ложку.
– Все эти летающие порталы и прочая херь собачья суть даже не галлюцинации, – оборвал его Максим. – А апофения. Привычка к виртуалу сильно меняет сознание и в реальности. Это заметили еще в начале века. Говорят, перед переходом оживленной дороги некоторых тянуло сохраниться кнопкой „F2“. А вспомни GTA-манию? Когда кто-то ни с того ни с сего, забычив глаза, выкидывал на дороге человека из машины, садился в нее, переезжал через владельца два раза, а потом ехал таранить и давить всех, удирать от полиции… пока не поймают или не пристрелят. Не знаю, начинали они при этом видеть проценты своего здоровья и получать новые задания, или нет. Но это такая же болезнь, как танцевальная чума, пляска святого Витта в Средневековье. И дело не в вирках, а в обычных глюках нашего мозга. Вроде шизофрении. Или в употреблении опасных веществ.
– А если я тебе скажу, что помню события из своей прошлой жизни? Что скажешь на это?
– Что у кого-то растет слишком забористая трава у дома. Нет ни одного подтвержденного случая „чуда“, „НЛО“ или „божественного вмешательства“. Зато есть ложная память и богатая фантазия.
– А дежа вю? – не унимался Иван. – У тебя бывало ощущение, что вот этот же эпизод уже бывал с тобой раньше, слово в слово, бит в бит? А голоса? Ты когда-нибудь слышал голоса? Чтобы тебя звали по имени? Нет, это не шизофрения. А может, все шизофреники – это те, кому довелось увидеть сбои? Идем дальше. Эффект бессмертного наблюдателя. Мы могли физически погибнуть десятки и сотни раз с очень высокой вероятностью в течение жизни. В три года я перенес тяжелый грипп. Температура была сорок один. В пять меня ударили качели по голове. Черепно-мозговая травма. В семь лет меня чуть не задавил пьяный водитель… мои родители тогда были еще живы. В восемь лет я перенес менингит. В девять чуть не разбился, упал с крыши гаража. В десять я чуть не взорвал себя насмерть… я уже жил в детдоме, но часто ходил в самоволку. В двенадцать меня чуть не убили наркоманы. В четырнадцать я сам чуть не отъехал от некачественных „веществ“, которые попробовал первый и последний раз… я говорю о тяжелых, а не о безобидных. В пятнадцать я разбился на моноколесе, которое разогнал почти до скорости мотоцикла. В восемнадцать меня до полусмерти избил битой чувак, которого в итоге выбрала моя первая любовь. Я очнулся уже в палате интенсивной терапии.
– И что с того?
– Ты совсем дурак? И Карл Гаусс твой дурак со своими теоремами. Все теории вероятностей почему-то не работают для человеческой жизни. Я каждый раз мог погибнуть с минимум пятидесятипроцентной вероятностью. Мне даже врачи такое говорили. А таких случаев было около двадцати. Почему я жив? И почему жив ты? Ты же воевал до попадания сюда, да и тут занимался опасными вещами. Парадокс выжившего? Я не думаю. Мы не можем верить даже Декарту. Не можем даже знать, что мыслим, а следовательно, существуем. Я вот думаю, никакого „Я“ нет. Есть набор реакций на стимулы среды. То, что мы называем личностью, – меняется ничуть не меньше, чем обновляется с гибелью и рождением новых клеток наше физическое тело. Сестры Вачовски заложили в свой абсолютно попсовый по форме фильм идею, которая объясняет многое. Сеть… что если она нас выращивает, как овощи? Не для вырабатывания энергии, как в кино. Это бред. С какими-то другими целями. Или вообще без целей. Но с полным контролем. То, что нам неинтересно, отсекает. Людей, которые не нужны, убирает. А с другими, наоборот, сводит вас, знакомит, сталкивает. А у тех, кого она оставляет одного, кого запирает в четырех стенах, – у них другая задача. Они должны что-то сделать ради всего человечества, черт возьми. Или открывать. Или сочинять. Или воевать.
Фраза Максиму не понравилась, показалась особенно глупой. Но он не стал прерывать этот поток сознания, и Комаров продолжал, как заведенный, как гаитянский зомби:
– А есть то, что я называю „исчерпанием реальности“. Где новые стили в музыке? Я увлекался музоном с восьми лет, перелопатил все старье. До 2010 года они появлялись пачками, а в десятых как отрезало. Хотя аппаратура раньше была такая, что сейчас бы ей даже в самых глухих горах Бутана пользоваться не стали! Но раньше был креатив, он рулил и отжигал. А сейчас – нет. И фильмы… с тех же 2010-х годов до самого заката Голливуда – только повторы того, что было раньше. Римейки, херейки, сиквелы, приквелы-хериквелы. Пустые и никчемные. Комиксы-гомиксы, супермены и чудо-женщины. Кончилось воображение у людей? Или на этом рубеже с нами случилось что-то, чего мы до сих пор не осознали? И не хотим осознавать? Про книги я даже не говорю, это больно. Их просто больше нет. То, что есть… это не книги. А музыка? Русская музыка… Я балдел от нее когда-то. Сравни восьмидесятые-девяностые… я читал, тогда была нищета, разруха, в общем капец… и десятыедвадцатые… когда тоже была жизнь не сахар, но все же чуть получше. Щас тебе поставлю пару треков, и ты сравнишь. Первый мужик по имени Цой, второй чувак по имени…
– Нет! Пожалей мои уши. Я русскую попсу знаю. Еще хуже немецкой, хотя и та говно. Scheiße. Но если это всё иллюзия, то какого хрена ты ноешь? Разве может страдать набор байтов?
– Э… боль и радость все равно настоящие. Даже у NPC. Неигровых персонажей.
Вот так чудак. Теперь уже Максу показалось, что в уголках глаз у Ивана не просто слезы, а красные сгустки. И красные пятна на поверхности, на белках глаз, будто полопались сосуды.
„Да у него, похоже, начинается микрокровоизлияние“, – подумал Рихтер.
Раньше бы сказали: „Слишком много сидит перед экраном“. Но ни перед какими экранами Иван не сидел. Он их открывал очень редко. И не пользовался даже очками. И линзами. Вместо этого у него были глазные импланты – про которые он сам говорил, что глазам они не вредят, потому что от глаз осталась только оболочка.
Это было преувеличение. Глаза были живые, снабжались кровью и всеми питательными веществами. Но не просто хрусталик, а вся сенсорная основа была искусственной.
И все же они кровоточили. Такое кровотечение из глаз бывало у тех, кто слишком увлекался нейростимуляторами. Все-таки „Лотос“? А ведь сказал, что не употребляет.
Якобы эта штука не имеет побочных эффектов… Контрафакт? Подделка?
С этой дрянью надо бороться так же, как с героином, подумал Максим. Хотя формально она и „не наносит вреда“. Хищные, мать его, вещи века. Не фармакологический химический наркотик и не нейроэлектрический, а чисто визуальный стимулятор, который с помощью красочных узоров доводит человека до состояния счастливого овоща. На время. Хотя чем это отличается от эффекта древнего телевидения?
– Так вот, – продолжал Иван. – Solus ipse sum. Сечешь? Допустим, в этой симуляции мировая революция так же не предусмотрена, как полноценное освоение космоса. Кстати… что ты знаешь про „Тихий дом“?
– Да хватит уже мозги мне греть ретрофантастикой! – Максу надоел этот разговор, и он думал, как бы свалить, но боялся оставлять товарища одного в таком состоянии, потому что знал о спонтанных суицидах. – Это бородатый мем. О самом нижнем уровне сети, где хранится сокровенное… и опасное знание. Я бы и не знал его, если бы не увлекался еще в школе мемологией.
– Да. Мы родились слишком поздно, чтобы открывать континенты. И слишком рано, чтобы открывать Вселенную. Или не рано, а просто не там… Мы родились в самый раз, чтобы открывать в тысячный раз прикольные мемчики… которые есть повтор мемчиков, от которых тащились наши родители! – В голосе Комарова слышался нехороший надрыв. Словечко, которое есть только в русском и больше нигде. – Так слушай же меня. Сорок лет назад этот „Тихий дом“ точно был мифом и тупой пугалкой. Сеть тогда не достигла такого уровня, чтобы подобное могло существовать. Но она меняется, ты же знаешь. Пусть не внешне, но внутри. И даже за год… даже за день в ней может появиться то, чего не было. Ты сам не удивляешься, когда называешь только первый слог… а тебе уже подсказывают готовый запрос, который секунду назад оформился в твоей голове? А может, даже еще не оформился…
Рихтер вспомнил, как представляли себе Сеть фантасты прошлого. Считали, что она вся будет представлять собой огромные города, по которым можно будет ходить в виде своей аватары. Где транспорт – это сетевые каналы, а здания – сайты или локальные компьютеры. Но этого не случилось. Кроме некоторых местных оболочек, интерфейсов на любителя. Потому что это непрактично и не нужно. Виртуальные миры появились тоже, и, конечно, они с Сетью сообщались. Но были узкими нишами. И сам по себе поиск информации не сильно отличался от того, что было в начале двадцать первого века. И девяносто девять (и много девяток после запятой) процентов Сети представляло собой невизуализируемый массив цифровых данных, похожий на темную материю Вселенной. А где-то по-прежнему жили все виды сетей, начиная от самых древних, вроде Fido. Все они сохранялись энтузиастами-ретроманами с таким же тщанием, как древние языки и фольклор. Даже если таких любителей оставалось по сто-двести человек на весь мир.
– Я много лазил по сети со специальным софтом, – вновь заговорил приднестровец, откинувшись со своим кальяном в кресле, как Шелкопряд из иллюстрации к „Алисе…“. – По самым ее темным и старым закоулкам. По тому самому ретро-даркнету, который не индексируется уже ничем. Я искал… нет, не „Тихий дом“, конечно, а просто тайны. Не один, а с друзьями из Квантового Интернационала… Искали крипи-истории, тайны всяких celebrities. Но, конечно, нас больше всего интересовали секреты корпов, военных, СПБ, террористов. Эксперименты над геномом человека. Выведение наноробота-убийцы. Или рецепт кобальтовой бомбы на дому. Нет, ничего из перечисленного мы не нашли! Для таких вещей давно уже имеются более современные тайные площадки. И все же мы нашли много разного и интересного. В основном мелочь. Но недавно в одной сточной канаве мой кореш, с которым я не общался с тех пор, как уехал из Восточной Европы, нашел кое-что. Это похоже на детоферму. Самую большую, какую я видел.
– Я слышал про такие в Китае… и не только, – ответил Рихтер. – Там дети, которых выращивают и разбирают на органы?
– Но самое страшное не в этом. Посмотри, и скажешь потом.
– А в чем? Пробудился Ктулху, и детей выращивают, чтобы его кормить? – попытался пошутить Макс. Он не мог представить, что может быть страшнее запланированных убийств ради разбора на „запчасти“. Донорские органы выращивались и в „автоклавах“. Из человеческих и животных соматических клеток. Но получить их от тех, чья жизнь не стоит ни цента, от лишенных гражданских прав, – было еще дешевле. Безотходное производство.
– Да… ты близок к истине. Ктулху… Держи, – с этими словами Иван перекинул ему 3D-видео.
– Если что, это не монтаж. Видео товарищ нашел у снафферов. Ну, не тех, кто смотрит жестокие CG – картинки, а которым подавай реальные пытки и смерти. Причем не кошек, а людей. Можешь считать меня моралофагом, но я ненавижу этих тварей. Но те, у кого они берут материал для своего „хобби“, – много хуже. Он смогсохранить только один ролик. Причем, по его словам, парни сами не знают, как он попал к ним. Там, в трехмерном видеоролике, не было пыток. Там никого не насиловали, не убивали и не резали. Там была показана работа этой фермы, снятая из глаз человека. Ребенка. Очень плохо видно. И нет ни капли крови, только слышно шум и плач других детей. Видимо, снафферам это видео не понравилось, показалось скучным, и они его удалили. Но друг успел сохранить. Я посмотрел и захотел как-то наказать этих нелюдей. Я бы не побрезговал даже в СПБ настучать. Ведь это вряд ли в Мексике, и нашим „чекистам“ до них не добраться. Физическое местонахождение установить не получилось. А потом увидел, что что-то не так. Сильно не так. В общем, решай сам.
– Ты кому-то это показывал?
– Нет. У меня развитая ректальная интуиция. Я жопой чувствую. Это дрянь какая-то. Хотел вообще удалить.
– Ладно, давай посмотрю сейчас.
– Нет, – лицо Ивана стало еще бледнее, хотя, может, последние затяжки были лишними. – Не здесь. Посмотри у себя. А еще лучше – на улице, но не на открытом месте. В погребе. В сарае. В железной бочке. На дне океана.
„И никому не говори“.
Он не сказал этого вслух, не написал в чате. Но Максим прочел эту фразу у него по глазам, на русском языке, за долю секунды. Потом поверхность глаз стала обычной.
Но взгляд Комарова вдруг на секунду превратился из взгляда взрослого человека, партизана, который не боялся чинить антенну на крыше трехсотметрового небоскреба, во взгляд затравленного школьника, у которого старшие отбирают карманные деньги.
Максим видел всякое. Да, детофермы – это страшно. И он знал, что они есть не только в Китае, но и во многих странах Периферии. Пока есть гигантский спрос, будет и предложение. Но как взломщика могло напугать то, о чем все в мире уже давно знали? Даже последний бездомный нарк в трущобах слышал про эти фермы, хотя его собственное отравленное тело было интересно только крысам. Там разбирали на органы не только новорожденных, но и детей, которых сдавали родные в первые годы жизни. Чаще всего такое случалось с девочками в Азии и Африке. Конечно, на словах даже Мировой совет и правительства стран вроде Китая не могли такую практику одобрять. Но борьба с подпольными фермами была вялой, мало дел доходило до суда. А еще говорили, что есть такие же центры, но легальные.
Так чего мог испугаться воин-киберпартизан? Мести относительно мелкой мафии, промышлявшей на другом конце мира? Смешно.
– Ты был в подводном музее у побережья Канкуна? – вдруг спросил хакер. – Был, спрашиваю? Museo Subacuatico de Arte?
– Нет, не был. Времени не было. Я и так наплавался вдоволь.
– Жаль. Туда, кстати, иногда бросали живых людей с ногами в цементных блоках. Мафия. Я вот не могу плавать. Иначе побывал бы. Там наше будущее. Люди стоят в кружок. И тела их переплетаются не в любовных объятьях, а в бесформенном хаосе слияния. Это даже не смерть. Это нечто хуже. Это небытие.
– Ты болен. Я сейчас позову Розиту, – сказал Макс с тревогой. – Она сделает укол, и тебе станет легче.
Давно уже надо было это сделать. Рихтер читал массу историй о психических расстройствах. Люди сходили с ума и без войны. Он снова подумал про самоубийц и про то, что хакер не носит огнестрельное оружие и это очень хорошо. Но и его особую отвертку нужно забрать.
– Нет! Не зови! – Комаров закрыл лицо руками и уткнулся в стол, будто собирался зарыдать. – Я справлюсь. Никому не говори. Камеры… я сотру. Главное, чтобы командир и товарищи не видели. Иначе скажут, что я не настоящий мужик, а тряпка. И не достоин звания бойца отряда „Панчо Вилья“! Но… ты знаешь, что меня добило? Они там… за кордоном… делают ставки! Наша война и кровь – для них продолжение веселья. И для сторонников тоже. Они рады, что „началось“, рады переменам… как новой игре. А мы за этих VR-зомби собираемся умирать. За биороботов, подключенных к симуляции, над которой неизвестно сколько уровней вверху. Может один, а может и сто. Миллионов.
Максим незаметно быстрым движением стащил отвертку и сунул в карман. Тяжеленная. Конечно, никакой это не ручной инструмент, а „разрядник“, а то и плазменный резак.
„Верну, когда успокоится“.
– А еще… – продолжал Комаров, вздрагивая, – против нас работают настоящие асы. Ты видел видео о привязанных к столбам? Про детей, пробитых бандерильями, как быки на корриде? Про зверства в Кордильерах?
– Да. Конечно, видел.
– Все это ложь и монтаж. При этом сами зверства – реально происходят. Но не такие. А конкретно эти видео и 3D-фейки. Но они растиражированы повсюду. Тот, кто это сделал, явно не идиот, а диверсант. И их сразу разоблачают. Против нас играют лучшие спецы, а мы до сих пор деремся вполсилы и верим, что сомбрерами их закидаем… Все, мне лучше, бро. Щас только рожу умою.
Они посидели еще минут десять. О чем-то говорили, но о ерунде, которую Рихтер даже не запомнил. К счастью, табак в кальяне прогорел, и комнату больше не наполнял его сладковатый запах.
А потом, когда Макс уже начал клевать носом, Комаров вдруг вскинулся и уставился в стену странным стеклянным взглядом.
Потом он повернулся к Рихтеру. В глазах его – уже нормальных – была тревога.
– Меня вызывают на командный пункт. В Отель. Надо наладить какую-то систему. А может, можно аватарой? Пожалуйста! – вслух непонятно кому сказал Иван. И тут же явно получил ответ. Отрицательный.
Расстроенно покачал головой.
– Увы, требуется физическое присутствие, – он крепко пожал Максу руку. – Прощай, друг! До новых встреч. Я буду собираться.
Через пять минут, когда Макс зашел к нему, хакер выглядел уже совсем трезвым – собрал свой рабочий чемоданчик и рассовывал по карманам энергетические батончики. Казалось, он принял что-то химическое для бодрости. Только глаза так и остались красными. Но Макс знал, что тот не пил никаких таблеток и не делал никаких уколов, потому что специально оставил в комнате „умную камеру“. Для его же блага.
Иван мог задействовать какой-то девайс, который был установлен у него внутри. Какой-то усилитель выносливости вроде того, что ставили себе дальнобойщики. Вот только не выйдет ли это подстегивание нервной системы боком? Судя по логам камер, он почти не спал последние дни.
Одетый в легкий экзокостюм – почти не стеснявший движений, но стимулирующий мышцы и похожий на пилотский комбинезон с массой карманов и отделений, – Комаров вышел из корпуса, насвистывая песенкуиз советского мультфильма. Макс хорошо ее помнил, потому что бабушка постоянно включала ему старые советские мультики, приговаривая: „Это вам не Дисней…“.
Комбинезон с миостимуляторами когда-то уравнял возможности людей, как в свое время полковник Кольт, – мужчин и женщин, атлетов и „ботаников“. А его тренировочная версия избавила от необходимости проводить долгие часы в спортзалах-„джимах“, фитнес-центрах и на стадионах тем, кто не любил такой досуг. Помогала упражнять мышцы дома, лежа на диване.
Но никакой костюм не мог сделать здоровым человека, чьи нервные окончания были от рождения дефектны, а время для полной ремиссии было упущено. Макс знал, что после определенного момента каждый шаг начинал даваться Ивану с болью. И все равно тот шел и никогда не жаловался.
Шаг у хакера, обувшегося в тяжелые ботинки, по виду армейские, а на самом деле ортопедические, был бодрым, будто и не было у него никаких двигательных нарушений. Он помахал бойцам на КПП и исчез в ночи. Он видел в темноте как кошка, поэтому фонарика не взял.
Максим убрал от греха подальше в шкаф кальян, сгреб все, что было похоже на объедки, в полиэтиленовый мешок от оборудования и хотел отнести в мусорный контейнер на улице. Потом, вспомнив, что мусор не вывозят, кинул в бак возле мусоросжигательной печи завода. Завтра ее надо запустить. Еще подумав, кальян упаковал в отдельный мешок и тоже вынес за дверь. Спрячет в безопасном месте. Проверка комиссаров могла случитьсячерез неделю, а могла нагрянуть и нынешней ночью.
И только после этого Рихтер пошел к себе в комнату. Там, в спартанской обстановке, он проделал несколько физических упражнений и почитал сочинения корифеев и основоположников. Десять минут. Заскучал. Понял, что с большим удовольствием почитал бы старую фантастику. Азимова, Кларка, Сильверберга, Андерсона. Но настроения для вдумчивого чтения не было, да и сил тоже. Даже он, несмотря на отмеченную всеми тестами выносливость, был не киборгом… крохотные модификации суставов не в счет. А травить себя химией ему не хотелось.
Поэтому он лег на жесткую койку, положив под голову квадратную твердую подушку. Одеяла не было. Впрочем, ночь была теплой.
И тут вдруг прилетело письмо от незнакомого адресата. Он открывал его с некоторым трепетом, ожидая увидеть там – что? Но увидел лишь сообщение о чьем-то сыне, арестованном во время комендантского часа. От незнакомой дамы лет шестидесяти, судя по фото. Какая-то „тетя Анна“. Какая еще к черту донья Анна и кто ей дал его мэйл?
Максим недавно сменил адрес, и новый знали только товарищи по отряду. Видимо, у кого-то слишком длинный язык, хотя жизнь в революции уже могла бы научить их беречь личную информацию.
„Помогите ему, умоляю вас! – кричали строки письма. – Мой сын ни в чем не виноват! Его оклеветали, выбили показания…“.
Надо переслать в „Чрезвычайку“, решил Максим, дочитав сбивчивое, неграмотное, лишенное знаков препинания письмо. Объяснить, что произошла ужасная ошибка. Они поймут, они разберутся.
„Надеюсь, еще не поздно“, – подумал Рихтер. Вспомнилась песня старой российской рок-группы, которая ему, впрочем, совсем не нравилась:

Революция, ты научила нас
Верить в несправедливость добра.
Сколько миров мы сжигаем в час
Во имя твоего святого костра?

Он всегда презирал либеральную мягкотелость и считал, что всё, что происходит по воле народа – к лучшему. Что напрасных жертв не бывает, и что нельзя вырубить старый, зараженный лес без того, чтобы несколько щепок отправились в полет.
Макс не сомневался, что к нему los chequistas прислушаются, если действовать через Софию. Они ему кое-чем обязаны. Но только если действительно произошла ошибка.
Да, бывают перегибы и головокружения от успехов… но все равно, подумал Максим, в любую эпоху восставший народ совершает меньше жестокостей, чем угнетатели в попытках загнать его обратно в стойло.
Повинуясь наитию, он не стал пересылать письмо с указанием адресата (полное имя женщины там тоже было), а пересказал историю своими словами. И отправил сообщение Софии. А к нему сделал приписку:
„Искренне Ваш старшина военспец „el Cazador“ Браун“.
P. S. Почему меня держат здесь? Разве от меня не будет больше пользы на фронте? Не доверяете?».
Он ожидал увидеть ответ утром. Либо через несколько часов. Но неожиданно понял, что адресат находится в сети. И уже пишет ему ответное сообщение.
– Доверяем, но не до конца. Знаешь, Макс, я могу перевести тебя в отдел пропаганды. Будешь делать агитационные материалы.
– Да в гробу я это видал! – тут же ответил он ей в реальном времени. – Это может любой сопляк. Или вообще программа. Мое место, как солдата, под огнем!
– Значит, хочешь в огонь? Ну что ж, лети, мотылек. Сгори.
– Не дождетесь.
– Ну, ладно. Отдыхай пока. Мы с тобой свяжемся, tovarishch.
И отключилась.
Рихтер тоже отключил оповещения о новых событиях, кроме писем от командования (если придут такие, напоминалка разбудит даже ночью). Вытянулся и закрыл глаза, но уже на пороге сна, когда мысли начали уплывать, а перед глазами побежали образы внутренней, встроенной в человека виртуальности, – он вспомнил про видео, которое дал ему Иван.
Чертыхаясь, Макс указательным пальцем развернул небольшой экран на стене и выбрал просмотр записи. Запись была двухмерная, без всяких 3D и сенсорных ощущений.
– Посмотрим, что там за ужасы.
По ту сторону экрана была комната, слегка освещенная ровным люминисцентом. В ней он увидел двух взрослых, мужчину и женщину средних лет, одетых в синие хирургические костюмы. Комната была размером с тюремную камеру, но больше напоминала больничную палату. В ней не было никакой мебели. Только очень зловещего вида кресло.
Изображение было действительно снято из глаз того, кто был очень невысок. Качество съемки было на низком уровне. На уровне древних видеокамер в телефонах.
«Ты будешь помогать нам, если хочешь прожить дольше. Как тебя зовут, номер 35-06-22?» – спросил мужчина в комбинезоне, похожем на униформу хирурга.
Когда она (как же Макс догадался, что это девочка?) опустила глаза, видно стало, что на ней серая роба, похожая на одежду заключенных концлагерей. И она держит руки по швам.
Ее лица он видеть не мог. Но помогло отражение в стекле маски «хирурга». Рихтер заметил нечеткий силуэт, а чуть увеличив его, разглядел маленькую девочку, стоящую у стены. На вид лет десять-двенадцать. Черные волосы коротко острижены. Тип лица монголоидный, ярко выраженный эпикантус. А больше уже сказал бы только криминалист и антрополог.
«Сяомин, – ответила девочка, не поднимая глаз. – Меня зовут Сяомин».
«Смотри мне в глаза, Сяомин, когда я с тобой разговариваю», – сказал мужчина.
Доктор. Хирург. А может, тюремщик.
«Хорошо», – она подняла глаза от пола. В них был испуг. Но не только.
Что именно еще – Макс не успел понять, потому что экран моргнул. Где-то далеко, в реальном мире, раздался взрыв. Такой сильный, что поблизости, в соседнем здании, дрогнули стекла. Мгновение спустя экран погас. Погасло и освещение его комнаты. Но снова зажглось через пару секунд. А вот проигрывание файла прервалось, и Макс не стал его возобновлять. Потому что услышал крики в коридоре. На улице зазвучала сирена. Сначала тихо и далеко – обычная пожарная. Потом громко и близко – похожая на сирену гражданской обороны.
– Камеры! – произнес он. – Внешний обзор.
Перед его глазами – прямо через «линзы» – возникло три десятка экранчиков. Он обрел на время фасеточное зрение насекомого. Движениями глаз Макс быстро закрыл ненужные, дававшие плохой обзор, и «мертвые» экраны, где должны были быть изображения со спутников, но мельтешили кирпичики помех. Из-за запрета доступа и Фаервола.
Перед глазами возникло место, где раньше стоял отель «Маджестик», – с нескольких ракурсов, в том числе с подвижных камер.
Самый хороший обзор давала мощная стационарная камера, закрепленная на одной из антенных мачт соседнего с заводом здания. Можно было рассмотреть даже пролив. Одновременно Максим заметил, что может управлять «летающими глазами», контроль над которыми ранее имел только Иван.
На месте отеля теперь было лишь нагромождение бетонного крошева, кое-где еще горящее красным огнем. В инфракрасном спектре картинка была чуть лучше. Из-под руин то и дело вылетали искры, по обломкам перебегали языки пламени, слышными были частые хлопки и треск. Первая вспышка была очень яркая, а взрывная волна – мощная. Уличные камеры из того квартала, принадлежавшие дорожной полиции, почти все «умерли» или временно ослепли, получив повреждения сенсора.
Хотя отель был окружен широким свободным пространством, соседние дома тоже пострадали. На проспекте было уже не меньше десяти пожарных машин. Почти все допотопные, которые Рихтер видел только в кино. И где откопали эту рухлядь? Но они уже заливали огонь специальными реагентами. Простой водой не тушили. Пожарный дрон барражировал над местом трагедии, но тушить еще не начинал.
Улица была запружена людьми. Посмотреть на геенну огненную, поглотившую штаб повстанцев, пришли тысячи людей. Макс вспомнил, что в реквизированных комнатах отеля размещали и беженцев. Закричала женщина, по-испански, настолько громко, что возглас долетел и до дрона-наблюдателя.
– Мои дети! Дети!!!
Другой голос перекрыл ее слова густым басом, и среди ругани прозвучали слова:
– …смертники…мы! Послали… на бойню, как овец!
– Агнцы невинные! Агнцы среди козлищ!
– …подонки!
Что было дальше, он не слышал. Может, кричавшим не дали договорить, а может, их голоса потонули в людском гомоне, становившемся все громче, в котором было все труднее различить отдельные слова без специальных программ.
Больше смотреть и слушать он не стал, а вместо этого оделся.
А через пять минут их всех подняли по тревоге, и спать в эту ночь уже не пришлось. К счастью, он умел обходиться малым количеством сна.
Странно, но к месту событий их не направили. Наоборот, приказали оставаться в расположении части и никак не привлекать к себе внимания.
Только через несколько часов пожарные общими усилиями сумели потушить огонь. Выживших почти не было, спаслись лишь несколько человек, находившихся в момент взрыва не в самом здании, а снаружи.
Пока очевидцы спорили, что же случилось, милиция начала разгонять зевак. Нескольких бузотёров ударили током, кого-то сбили с ног и поволокли за руки к фургону.
Конечно, виной тому была не жестокость. Просто кто-то из начальников Народной милиции понял, что еще один взрыв в толпе – и жертв будут тысячи, как при Ходынке. На улицах было полно народу. Жители Кинтана-Роо еще не понимали, что, сбившиеся в кучу, они – идеальная мишень. Они еще не прятались по подвалам при любом гуле и грохоте, как делают живущие в районах, где боевые действия тянутся десятилетиями. И звуки сирены их пока не очень пугали. Они еще не ложились лицом вниз, закрывая голову руками, услышав любой подозрительный свист в небе или заметив силуэт самолета.
Поскольку других приказов, кроме как удерживать оборону и ни в коем случае не покидать здания, у них не было, Максим открыл городские форумы, новостные порталы, в которые обходными путями еще доходили какие-то известия Там едва теплилась жизнь. Говорили про удар баллистической или крылатой ракеты, про артиллерийский залп и про удар со спутника. И даже про болванку рельсотрона… чушь, она дает совсем другой эффект, хотя и не менее разрушительный. Но сам Макс, еще даже не слыша, что скажут в комиссии, подозревал, что взрыв произошел в здании. Диверсия. Похоже, взрывное устройство не слишком технологичное, но мощное. И зажигательный компонент тоже имелся.
Включив одноразовый прокси-канал, он проник и во внешний мир, почитал «вражеские» (хотя нужны ли кавычки?) голоса. В официальных СМИ Мирового совета и даже других политических сил, «независимых»… в трагедии обвиняли самих повстанцев.
Но это было ожидаемо.
Макс прогулялся немного по виртуальным уголкам остальной планеты, сделав самый простой интерфейс, чтобы не перегружать канал. Вымершая сеть поражала пустыми «гостиными». Похоже, мировой кризис, внезапно вошедший в острую фазу, распугал людей даже из бизнес-чатов и любовных каналов. Но политические форумы (конечно, сохранившие с форумами эпохи Веб 1.0. и Веб 2.0 только общее название) пылали адским огнем.
На серверах многих казуальных игр было тихо как на кладбище. Но в мирах самых популярных вирок люди еще играли. Хотя даже в эльфийских королевствах и в танковых сражениях Второй Мировой были видны признаки нового времени. Старые кланы, гильдии и федерации разваливались, зато собирались новые. И уже шли виртуальные баталии не между «грифонами» и «единорогами», а между лоялистами и ребелами. Но чаще всего виртуальные потасовки заканчивались реальной бранью. Редкие нейтралы пытались образумить и тех, и других, но их проклинали, угрожали убить и быстро банили.
Наконец вернулся Сильвио.
Нефтяник стоял в дверях в рабочей спецовке, курил сигару. Явно настоящую и явно конфискованную. Гаванский табак. Венесуэлец был слегка обожжен, а кожа на голове шелушилась, как от сильного загара.
– Меня огонь не берет, – пробормотал командир. И пошатнулся, но тут же обрел контроль над своим телом. – Крепко нам вмазали. Но всех не накрыли. Повезло, что не все были в здании… Ох, повезло. Иначе бы совсем обезглавили. На всем полуострове…
После этого он минут пять бессвязно ругался, пока не выпустил всю злость. После этого рассудок вернулся к нему окончательно.
Как оказалось, во время взрыва Нефтяник находился на улице. Вышел покурить. Он сказал, что теперь дал зарок не бросать эту привычку до Страшного Суда. Переведя дух, Хименес рассказал про взрыв. Но знал он не намного больше, чем смог выяснить Макс с помощью дронов, запущенных Иваном.
На руинах, еще не успевших остыть, уже работали те криминалисты, которых удалось найти и которые согласились служить новой власти.
А вот Ивана Комарова так и не нашли. Как и от многих других, от хакера-инвалида почти ничего не осталось. Понадобятся недели экспертиз, чтобы идентифицировать всех погибших – если это вообще получится с учетом блокировки почти всех баз данных.
Показывать командиру или другим товарищам таинственное видео Ивана Максим не стал. А потом и вовсе забыл про него, потому что события закрутились с бешеной скоростью.
– София прислала сообщение, – сказал Сильвио Хименес, включая запись. – Из Мехико. Оно короткое.
«Мы потеряли многих братьев и сестер сегодня. Но мы не должны предаваться унынию. И не должны уходить в глухую оборону. Партии нужна ваша кровь, товарищи. Там, где вы можете принести больше всего пользы, – услышали они голос товарища комиссара. Голос у нее приятный даже в записи, даже когда не видно лица. – Вы нужны на фронте!».
– Мы что, похожи на почетных доноров, jefe? – прищурившись, спросил толстяк Мануэль, командир одного из отделений. – Зачем ей наша кровь?
– Ну… не прикидывайся жирным ослом, мучачо! – горячо произнес Сильвио. – Девчонка хочет, чтоб мы поддержали атаку наших пацанов в Мехико. Чтоб сковырнули эту заразу, срубили под корень. И отомстили за наших! Вот что она имела в виду. Видимо, здесь, на Юкатане, они найдут, кем нас заменить. Нас… и тех, кого не стало.
Приказ, пришедший по зашифрованному каналу, требовал выдвигаться завтра же в столицу. Поскольку бесполетную зону никто не отменял, из Центра должны были прислать грузовики.
– Ну что, повоюем? – Сильвио хрустнул суставами. Видно было, что бывший нефтяник рад завершению вынужденного безделья. – Порвем задницу корпоративным крысам?
И все «офицеры революции» как один откликнулись дружными криками одобрения. В них был гнев, решимость, но была и радость. Рихтер тоже не молчал. Он почувствовал себя так, будто близится что-то долгожданное, словно день рождения или Рождество в детстве. Да и все остальные, подумал Максим, чувствовали то же самое. Долго они ждали настоящей драки. Чтобы можно было отплатить за все и за всех.
Ни у кого на лице он не заметил тревоги.
Этот нарыв давно надо было убрать. Пока есть этот анклав в столице – есть и двоевластие. Даже если «старый режим» контролирует крохотный пятачок в Мехико. А выбить их оттуда, оставить им только несколько клочков в никому не важных районах у границы – это все равно, что выбить табуретку из-под ног, накинув на шею петлю. Сразу притихнут и их сторонники. И весь мир поймет, что Великая Революция победила! Пусть даже она и не стала пока всемирной.
Но если не выбить в этом месяце, не выбить до Нового года… тогда многим в мире революция покажется очередным «восстанием» или «мятежом». А ее долговременная победа даже в Мексике будет под вопросом.
Почему-то он вспомнил Софию и ее убежденность. Жгучий фанатизм речей. Ему было приятно ее слушать, даже когда она говорила страшные вещи.
Но мысли не задержались на ней, а вдруг скакнули к совсем другой женщине, с которой они не только делили ложе, но и, как казалось, были душевно близки. Женщине совсем другого типа.
Эшли. Или «мисс Стивенсон», как он ее издевательски иногда называл из-за того, что она так и не взяла его фамилию. И у них не было даже временного брачного соглашения, хотя он говорил ей сто раз, что не против.
Как там она? Уже лежа на своей жесткой койке, когда совещание наконец завершилось, Макс просматривал их совместные воспоминания. Ее день рождения, первый совместный отдых на море, их дом в Лондоне. Точнее, теперь уже ее дом, в котором он был, как оказалось, только гостем.
«Воспоминания, которые всегда с тобой» – таков был рекламный слоган облачного хранилища памяти «Eternity». «Вечность». Но оно хранилось в Сети, а из-за Фаервола в Мексике больше не было доступа к сетевым «облакам». Объем памяти самих его «глаз», их крохотных квантовых чипов, был относительно небольшим. Конечно, даже это количество выражалось в терабайтах. А двухмерные видео-файлы, снятые из одной точки – из глаз – были совсем крохотные по объему. Поэтому они и были сейчас доступны.
Можно, конечно, настроить прокси. И тогда будет возможность просмотреть в «облаках», среди бескрайних массивов памяти миллиардов людей, те же самые сценки их лучших дней. Трехмерно, с эффектом присутствия, с тактильными и сенсорными деталями. Но лень. Да и память… собственная… хранит это не хуже, чем какое-то «облако».
Бассейн в отеле, прогулку по пляжу, заплыв в море, закаты над заливом. Но все воспоминания – хотя и были абсолютно настоящими – выглядели почему-то как рекламная фальшивка. И хотя машин, способных создать долгосрочные сложные воспоминания в духе фильма «Total Recall», пока еще не создали, их слабое подобие в виде «пилюль памяти», дающих разовые и краткие фальшивые мыслеобразы, например, про любовное свидание со «звездой» (которой можно было «пришить» лицо вашей неудавшейся любви!), – имелось на рынке уже года три. Хотя их безопасность никто не мог гарантировать. «Use at your own risk». А в большинстве стран они и вовсе были запрещены.
Но в его-то случае все было подлинное. Почему же хотелось, как Станиславский, возгласить: «Не верю!». Не было этого. Все обман.
Черт с ней. Она выбрала свой путь. Но нет, не надо себе врать. Пусть и не с ним, но для него – неожиданно! – все еще было важно, чтобы она была жива и здорова. Главное, чтобы не влезла ни в какую грязь, не пострадала в этих играх самозваных королей мира. Которые набирали все больше оборотов. И не увидела того, что видел он и что еще предстоит ему увидеть. Даже хорошо, что она так далеко.
Хотелось бы узнать только одно. Кто написал донос? Кто известил СПБ? Кто дал подробные показания? Все-таки она? Или кто-то из сослуживцев, «друзей» или «близких»? Нет, он никому уже не собирался мстить. Просто хотел знать.
Странно, как он вообще почувствовал, что над ним сгущаются тучи. Ведь никогда не занимался агентурной деятельностью. Наверное, помогла интуиция. Но он успел.
Первые месяцы после их разрыва Рихтер ощущал себя как страна, которая вдруг обрела долгожданную, выстраданную независимость и не знает, что с ней делать. Митинги и парады на площадях, выборы и перевыборы, клятвы и громкие слова с трибун… Вроде и свобода опьяняет, и мучения прекратились… а все равно чего-то важного нет.
Так же его бабушка говорила, что скучает по Казахстану и вообще месту, которое злые языки звали «постсовок». И маялась, что всё в Германии не так. Страдала без кефира и гречки, говорила, что вкус у воды другой, а помидоры резиновые, что немцы дураки и не сдерживаются, когда пускают газы, что их мужики рохли, а бабы страшные, так как всех смелых выбили войны, а красивых сожгла инквизиция. И радовалась, когда можно стало синтезировать продукты, чтоб вдоволь наесться именно той сметаны, какая была в детстве, и докторской колбасы, и торта «птичье молоко». Хоть это и была имитация. Потому что, мол, в польском магазине по соседству – в сто раз хуже.
Бабушка любила Россию, хотя никогда там не была. Смотрела русские передачи, радовалась выходу русских команд в финал, запускала фейерверки, отмечая русские праздники. Почему не казахстанские? Этого Максим понять тогда не мог, да и сейчас не очень понимал.
А тем временем тревожные новости приходили из Европы. Рихтер смотрел записи из Парижа и Берлина, где восстание было уже почти подавлено, и понимал, что эти люди были изначально не готовы умирать. Они думали, что будет достаточно постоять с шариками и плакатами, как обычно. Не понимали, что в мире что-то изменилось, и их права теперь мало кого волнуют. В Северной Америке творилось примерно то же самое. «Мирный марш» на Вашингтон закончился ничем.
Но и в Москве революция проигрывала. Хотя началось все бодро, и он понял тогда, что ошибся со своей оценкой тамошних людей. Решительности у них хватало, даже через край. Но после объявления столицы РГ «свободным городом» новых поводов для радости не возникло. Восставшие были разобщены и явно не имели четкого плана. И началась жесткая «ответка», в которой Мировой совет и местные власти работали рука об руку. Да и действовало правительство РГ куда более решительно, чем их западные собратья. Они эвакуировались в Санкт-Петербург и сохранили контроль над всеми остальными крупными городами, а заодно ввели военное положение. Кое-где уже шли бои, более кровавые, чем в Западной Европе.
Оттуда приходило больше всего материалов. Максим просмотрел десятки видео и 3D-съемок, где копы стреляли в людей, и те уже больше не поднимались. Стреляли боевыми, не импульсом и не резиновыми пулями.
Причем, следуя заветам римлян, Мировой совет применял силы безопасности из Азии и Африки, что провоцировало у восставших дикий взрыв ксенофобии. Местные члены «Авангарда», с которыми удалось выйти на связь, говорили уже, что Мировой совет вообще ни при чем, а во всем виноваты жиды. Или китайцы. Или негры. Или вообще неизвестные тайные силы.
Были и видео растерзанных полицейских, сожженных вместе с водителями машин, повешенных лоялистов (в постсоветских странах их звали по-немецки «полицаями») и прочего, от чего становилось дурно. Как и везде, к восстанию присоединялась накипь, отбросы. И люди в масках, с лицами, закрытыми платками или с чернотой на месте лица (так выглядят в записи те, кто пользуется нелегальным антиопределителем внешности), отвечали зверствами на зверства.
«Но эта накипь сформировалась именно в вашем обществе, – подумал Рихтер. – Кроме того, даже они – люди, а не унтерменши».
И все равно каратели, большинство из которых не говорили по-русски, были, как показалось Максу, на порядок активнее в эскалации насилия. Нет, авиация и тяжелое вооружение ими пока не использовались (наверное, был приказ беречь здания). Зато широко использовались дроны: от довольно крупных роботанков до совсем крохотных летающих аппаратиков, куда более страшных, потому что от них у восставших почти не было защиты. Они к этому не готовились. Они готовились к старым добрым баррикадным боям, а не к тому, что их будут убивать твари размером с осу. Зная, что их будут травить газами, повстанцы массово надевали противогазы, защитные комбинезоны всех мастей, заматывали лица чем придется, что совсем не способствовало их мобильности и меткости огня, – и все равно проигрывали. Их трупы усеивали улицы. Многих брали в плен. Были и видео с целыми стадионами интернированных, с целыми переулками задержанных, стоящих на коленях, которых набивали в полицейские грузовики.
Но были и видео абсолютно чистых и мирных улиц, где жизнь текла как обычно. И тем, кто там находился, не было дела до того, что на другом конце города идет война. Говорили, что полицейские силы Евразии нигде восстание не поддержали. Ни в одном городе.
Потери были страшными. А к полудню по местному времени и связь с Московским координационным центром Союза Освобождения Земли прервалась. Сетевые аккаунты активных членов сопротивления и просто сочувствующих вдруг становились недоступны, замораживались, а многие и совсем исчезали. Либо, наоборот, начинали гнать какую-то лоялистскую чушь, что они раскаиваются, что были неправы… Только некоторые успевали оставить пару строк, из которых можно было понять их судьбу: «Задержали. Везут куда-то. Если не повезет, то прощайте…».
Очень мало было пафосных слов. Да и нельзя было проверить, правда это или ложь. Мерзость ситуации проявлялась еще и в том, что нельзя было отличить праведника и мученика от бота или провокатора. И девушка лет восемнадцати с внешностью славянского архетипа невинности, которая постила надпись «Земля будет свободна!» на фоне синего неба, вполне могла быть не героиней, а агентом СПБ… или, что еще более вероятно, – компьютерной программой.
А в самом лозунге угадывалась аллюзия на роман Хайнлайна про восстание на Луне. И оставалось только верить, что все произойдет, как в том романе.

Часть 4
Точка бифуркации

Автомобиль специального назначения «Преграда-Т (Трансформер)» производства концерна «BelAutoMotors» Республики Беларусь – бронированный 8-осный автомобиль БелАЗ с кабиной, обшитой листами противопульной брони, усиленными стеклами, оборудованными металлическими решетками. Установлена дополнительная защита моторного отсека. С наружной стороны корпуса установлены устройства для фото- и видеофиксации, обеспечивающие 360-градусный охват, а также средства звукового давления – способные работать как в слышимом диапазоне, так и в ультра- и инфразвуковом.
Вместо стандартного кузова установлена система, которая превращается в бронированное заграждение с бойницами для ведения огня. Время перевода в боевое положение – 3 минуты. В развернутом состоянии ширина заграждения – 14 метров, высота – 3,5 метра. На всем его протяжении расположены 10 запирающихся бронированными ставнями бойниц для ведения огня с площадками для личного состава (с регулируемой высотой).
Автомобиль служит для сдерживания агрессивной толпы и защиты жизней и здоровья сотрудников сил безопасности и может быть использован для рассечения и последующей нейтрализации очагов массовых беспорядков.
Общая масса в зависимости от комплектации составляет 30–33 тонны. Машина строится на шасси большой грузоподъемности с низким удельным давлением на грунт, что позволяет получить приемлемые характеристики подвижности и в то же время не повреждать дорожное полотно. По желанию заказчика возможна установка интегрированного вооружения – двух водометов, гранатомета для оказания нелетального воздействия на незащищенные цели слезоточивым или иным газом. Основное огневое воздействие предполагается осуществлять с помощью штатного вооружения бойцов.
На случай применения нарушителями зажигательных средств комплекс «Преграда-Т» оснащен автоматической системой пожаротушения.
Комплекс хорошо себя зарекомендовал при подавлении массовых беспорядков в 45 странах.
Возможно оснащение противоминным ковшом, средствами активной защиты брони и иными дополнительными средствами воздействия (включая боевое вооружение).
Из рекламного проспекта «Преграды-Т» (экспортный вариант) 

Тысячу триста километров по полупустым автотрассам Южной Мексики они проделали за половину суток.
Дороги были почти свободы от машин, и дело было не в кордонах милиции. Новая власть фильтровала транспортный поток и ограничивала передвижение людей в «неспокойных» районах, но ездить не запрещала. Однако энергетический бойкот привел к тому, что отключились заправки-зарядки, одна за другой. И электромобили встали. Почти все машины, которые были по-прежнему на ходу, имели старый ДВС. На дорогах стало непривычно грязно и дымно – ведь почти все машины были рыдванами, которым исполнилось двадцать-тридцать лет, а то и все сорок. Топливо было разным – от бензина и природного газа до биодизеля.
Но если автомобили – встречные и попутные – им еще изредка попадались, то небо было абсолютно чистым. Бесполетная зона соблюдалась строго, хотя ничего не было слышно про то, чтобы корпы сбили хоть кого-то после уничтожения двух вертолетов милиции в начале месяца. Да и то происходило это не в глубине континента, а на западном побережье.
Джет-паки, коптер-байки и летающие машины (коптер-басов тут отродясь не было) тоже пропали. В охваченной гражданской войной стране не до прогулочных и деловых воздушных рейсов. А может, те, кто мог позволить себе такой вид транспорта и досуга, уже покинули страну. Или готовились к отъезду.
Но не было и дирижаблей – как больших, международных, так и малых. На всех эшелонах пусто. Лишь грифы парили в небе под самыми облаками. Падальщики явно что-то знали, но как у них спросить?
Освещение хайвея не работало. Не хватало энергии. Из чернильной первобытной темноты выступали люминесцентные знаки. Только они и остались путеводными вехами на дороге, да еще разметка, нанесенная на покрытие. Огней вокруг дороги тоже почти не горело. Всё как лет сто назад. Маркеры не работали, спутниковые отметки тоже. Даже запущенные НарВластью микроспутники с ионными двигателями корпы сбивали, как и коммуникационные дроны-аэростаты. Беспилотному транспорту и тем, кто привык ориентироваться по этим штукам, – то есть всем, кроме военных и ретроградов, – было очень трудно.
На железных дорогах тоже творилось черт знает что. Электропоезда не ходили. Многие маршруты были закрыты. Только старые дизельные локомотивы иногда тянули составы, чаще на небольшие расстояния. Вся нагрузка легла на автотранспорт. Но и его стало так мало, что четырехполосное шоссе оказалось почти свободным. Впрочем, образованию заторов и пробок на некоторых участках это не мешало.
За пределами тряского салона плодородные равнины Юкатана и приморские низменности штатов Кампече и Табаско сменились каменистыми предгорьями Восточной Сьерра-Мадре. Окон не было, но Рихтер то и дело обозревал окрестности с помощью восьми видеокамер. Их в последние годы лепили на все движущиеся и не движущиеся объекты, даже на дощатые уборные, которые он видел в Африке. А во время коротких остановок он выпускал рой незаменимых летающих «глаз». Больше для тренировки своих навыков, чем для предотвращения реальной опасности.
Их отряд вместе с еще одним подразделением – отрядом «Симон Боливар» численностью вдвое меньше – перевозился не специальными военными транспортами. Им дали обычные гражданские грузовики, реквизированные у «проклятых капиталистов» из транспортных компаний. В колонну вошел один сверхтяжелый грузовик «Colossus» постройки баварского автомобилестроительного концерна MAN, но не с привычным электромотором, а с двигателем внутреннего сгорания – что очень важно в обстоятельствах энергетического голода. Благодаря широченной колесной базе в его чрево смогли погрузить тяжелую боевую технику отряда. Хотя это слишком громкие слова для одного допотопного танка и двух устаревших зенитных самоходных установок.
У их отряда был еще неплохой автопарк. Других добровольцев перевозили на обычных автобусах, снятых с пригородных рейсов.
Три легких стелс-бронемашины «Wight» («Призрак»), захваченные в октябре на тренировочной базе Корпуса мира в городе Мерида, пошли своим ходом, с включенной системой постановки помех и активированной системой «мимикрия», благодаря которой они даже на дистанции в пять метров выглядели как обычные джипы и пикапы. Полную невидимость они включат только у самого театра военных действий, уже не на шоссе, а близко от линии фронта, где гражданский транспорт редок. Чтобы не пугать гражданских водителей движением призрачных силуэтов на автострадах и не попасть в аварию. Да и кто знает, сколько среди этих водителей могло быть платных или идейных информаторов врага?
В несколько среднетоннажных грузовиков оперативно поставили лавки для перевозки пехоты. Все они раньше принадлежали сети продуктовых супермаркетов. И никто не подумает, что там внутри отнюдь не сникерсы или печенье «Орео»!
Все машины были переключены в режим «живого шофера», хотя по умолчанию ездили беспилотными. Но командование «железным мозгам» не доверяло. Официально – потому что ИИ якобы хуже человека умел объезжать ямы и другие препятствия, что было неправдой. По факту – как догадался Максим – скорее всего, из страха потери контроля и перехвата управления.
Впрочем, своей догадкой он не стал делиться ни с кем в локалке отряда. Ее успели основательно вычистить еще в Канкуне, удалив все лишнее и поставив систему автоочистки. Наверное, это сделал еще Комаров.
Ведь он мог запланировать чистку еще при жизни, а бездушные программы – осуществить ее, когда сам он уже сгорел под завалами отеля «Маджестик» в высокотемпературном пламени.
Новым системным администратором стал Ян Виссер, хоть и матерился на всех языках при принятии полномочий, говоря, что в мирной жизни за три года успел возненавидеть эту работу. Из имущества Ивана, разложенного на полках, стеллажах, в коробках и просто на полу серверной, командир приказал ему брать не всё подряд, а только самое необходимое.
«Estoy hasta los cojones! – выругался Нефтяник.
– Вы же, блин, не яйцеголовые! Не ученые, а солдаты! На хрена такая куча барахла? Она будет отвлекать. Если понадобится техника, выдадут на новом месте. А это оставим здешним товарищам».
Максим почему-то вспомнил своего инструктора из учебного центра Корпуса мира, майора Петренко. Тот был русскоязычный, и кадета из Германии невзлюбил. Хотя с другими европейцами был сдержан и корректен. Это уже потом Макс понял, что на службе надо следить за каждым словом, которое произносишь и пишешь. Особенно когда это касается истории, национальности, политики… Даже наедине с собой. Не говоря уже о нарушении писаных запретов и циркуляров – очень легко нажить неофициальных врагов. И все разговоры записываются, а каждый кубический сантиметр пространства снимается. Скорее всего, неприязнь майора он заслужил своими положительными взглядами на СССР и социализм. Поэтому весь остаток стажировки с него драли три шкуры и придирались к каждой ерунде. Петренко коммунистов не любил. Говорил, что они должны быть принудительно переселены в колонию на красную планету Марс.
А еще у него было любимое выражение: «Если что, то сразу чё!» и его аналоги на других языках. Этим он мотивировал разноплеменных подопечных на выполнение учебных задач. Но в том, что касалось их подготовки, этот дядька не халтурил. Плотный, лысый майор был способенбез всяких апгрейдов орать так, что уши закладывало. Макс не удивился бы, если бы узнал, что его звероватый облик и солдафонский стиль были частью психологической обработки новобранцев, а сам он в тщательно скрываемой мирной жизни был ценителем классической музыки и русского балета. Но частная жизнь офицеров-инструкторов, как и всего офицерского состава Корпуса, была тайной за семью печатями.
Петренко любил говорить, что они должны уметь убивать голыми руками. «Ваших прибамбасов может с вами не быть. Ваши железки могут сломаться. И тогда все будет зависеть от того, есть ли у вас яйца… даже если вы случайно – женщины. А еще стальные мышцы и нервы как канаты, конечно». По-настоящему важные вещи инструктор всегда говорил тихо.
Так вот Нефтяник отдал приказ именно в таком тоне, и возражать было бесполезно.
Им нужно было освободить место под другой груз. Поэтому уложились в тридцать килограммов hardware. В основном погрузили на борт девайсы, которым можно найти применение в бою, – сенсоры, бесконтактные зарядные устройства, дроны. А дополнительные хранилища данных, сетевое оборудование и узкоспециальное «железо» без сожалений оставили.
Пришлось голландцу проводить ускоренную инвентаризацию и заполнять Акт передачи материальных ценностей. Но он справился – хотя тоже был лентяем (как, похоже, все айтишники), но, в отличие от погибшего приднестровца, оказался аккуратистом, почти как сам Рихтер. Правда, сопровождал каждый шаг ворчанием и жалобами. И его надо было «пинать» как следует, чтобы дать раскрыться потенциалу.
Несколько центнеров высокотехнологичного оборудования, которые Иван собирал по нитке в учреждениях бывшей власти («репрессировал», как он сам выражался), достались гарнизону Народной милиции Канкуна. Может, потом его передадут в школы или вернут в уже народный муниципалитет. Максим не был в этом до конца уверен. Но приказ есть приказ. Закончив погрузку, под покровом ночи выехали в сторону Мериды.
Хотя ехать через безлюдные места предстояло недолго, караван загрузил на борт провиант, топливо и питьевую воду. «Пойдете служить в пустыню, которая населена моджахедами и тушканчиками!» – вспомнил он слова, которые инструктор Петренко дал им, кадетам, вместо напутствия, по окончании курса его занятий.
Тут был примерно такой же ландшафт. Только вместо моджахедов были местные indigenas и bandidos, а вместо тушканчиков Старого Света – другие зверюшки.
Рихтеру было совсем не жаль оставлять Канкун с его шикарными пляжами, искусственными и облагороженными природными лагунами, отелями, похожими на дворцы махараджей, аквапарками, роскошными пальмами, райскими птицами и тропическими рыбами. Наоборот, эта потемкинская деревня, хоть и немного попорченная, с разбитыми и заколоченными окнами и облезшей позолотой, уже поднадоела. Наконец-то начнется настоящая работа, а не толчение воды в ступе до получения оксида дейтерия.
Все городские сети там, где они проезжали, действительно были вычищены от «подозрительных разговоров», «паникерства», «распространения слухов и непроверенных данных». А ведь еще недавно в них свободно и без цензуры обсуждали местные проблемы, песочили прежних и новых начальников, разглагольствовали о том, как обустроить обновленную Мексику.
Раньше можно было иногда услышать даже голоса врагов… ну, или просто не союзников. Правые либералы – из-за границы – привычно клеймили Революцию за узурпацию власти. Местные еще живые консерваторы, прячущиеся по углам, им поддакивали. И даже вроде бы друзья, реформисты называли «Авангард» радикалами и обвиняли в грабежах и бессудных расправах. Но сейчас эту лавочку прикрыли, заткнули рты. Хорошо это или нет, Макс не брался судить, но новая власть быстро училась у старой. Везде были тишь да гладь, и только бодрые реляции об утверждении нового справедливого строя. Официальные новости НарВласти гласили: «Вновь заработала ветка железной дороги Канкун-Веракрус», «Расхитители и саботажники пойманы и наказаны», «По прогнозам, после реформы собственности гидропонные фермы дадут рекордный урожай маиса». Все новости настраивали на позитивный лад.
«Уныние – это грех, – вспомнил он слова Софии. – В военное время нытиков во многих странах на фронте расстреливали на месте, а в тылу отправляли печалиться в специальные трудовые „санатории“».
На ее лице была улыбка, когда она это произносила. Это у нее шутки такие.
Общую коммуникационную сеть НарВласти обещали запустить к 25 октября, но пока не ввели в эксплуатацию. Не могли отладить. Конечно, у высших чинов связь была – сумела же София отправить Нефтянику распоряжение выдвигаться, не используя радио. Наверное, это была бывшая правительственная выделенная линия Сети.
Но командиры подразделений, по словам Сильвио Хименеса, к этому каналу часто не имели доступа, а пользовались по старинке телефонной связью, вроде бы проверяемой на предмет защиты от прослушивания. Это в городах. А на марше – старой доброй радиосвязью, о которой в эпоху покрытия каждого квадратного метра спутниковым net’ом многие стали забывать. Впрочем, это касалось мирных людей. А в Мексике хватало тех, кому было что скрывать от всевидящего ока, – контрабандистов, браконьеров, просто нелегально промышляющей чем-то публики. Поэтому старинные карманные радиостанции были у многих. Естественно, криптографией пользовались почти все.
Впрочем, Максим был даже рад тому, что Сеть не функционирует. Там не было ничего, что нужно боевому офицеру, и без чего он не сможет обойтись. Про рядовых бойцов и говорить нечего. Вот пусть и не отвлекаются перед важным делом.
Но и без автопилота, с водителями из плоти и крови, которых выбрали из своих рядов, не привлекая шоферов со стороны, чтобы не было утечек, болтанка была еще та, когда приходилось съезжать с почти идеальных шоссе на второстепенные дороги. Кое-где они были раздолбаны так, что езда напоминала слалом. Как это возможно в таком мягком и сухом климате, Рихтер не представлял. Хотя в последние годы тут, как и в других частях мира, бывали свои климатические феномены, вроде десятиградусного мороза и снега.
Хорошо еще, что мощный «Колосс» с приводом на каждое колесо мог проехать везде. Если бы он застрял, вытянуть его из раскисшей от дождей грязи было бы нелегко.
Федеральные шоссе, хоть и не дотягивали слегка по качеству до североамериканских хайвеев и европейских автобанов, были сносными. Их регулярно чинили. А вот муниципальные дороги за время президентства Родригеса в некоторых штатах пришли в упадок. Машина-монстр этих проблем даже не замечала, а в кузовах обычных грузовиков адски трясло, и тем, у кого были проблемы с вестибулярным аппаратом, пришлось несладко.
Пару раз им все же пришлось постоять в пробках. В одном месте затор возник из-за аварии – столкновения двух старых легковушек во время неудачного обгона. Причем за рулем обеих сидели люди, и они теперь материли друг друга на чем свет стоит, не желая уступать без компенсации за повреждения и моральный ущерб. Вокруг каждого уже собралась группа поддержки – из их родных деревень, и только выстрелы в воздух позволили интербригадовцам разрядить обстановку. Впрочем, пара ударов прикладами по спинам тоже не помешала.
В другом месте причиной пробки была ссора жителей двух населенных пунктов, закончившаяся перестрелкой между заклятыми соседями прямо на федеральном шоссе. Ссора началась из-за «ничейной» беспилотной фуры, под завязку набитой консервами, – скорее всего, ранее принадлежавшей кому-то, кто сгинул в революционном водовороте или сбежал, пока цел. Сначала шел спор на повышенных тонах, но потом у кого-то появилось в руках мачете, и понеслось… В итоге truck вместе с грузом отошел в собственность Народной Власти и был передан ее ближайшему комиссару.
Но движение по шоссе на какое-то время было приостановлено.
С горечью считая потерянное время, Максим подумал, что тут бы пригодились колеса-трансформеры военных бронетранспортеров с изменяемой геометрией, которые могли быть и обычными колесами для твердого дорожного покрытия, и треугольными гусеницами для целины и бездорожья. На многих участках именно последним словом можно было охарактеризовать любую муниципальную дорогу.
Но грузовики с логотипом супермаркетов «El Coyote» и рожицей улыбающегося волчонка такими колесами оборудованы не были. Поэтому приходилось ждать. Конечно, MAN-Colossus мог бы протаранить любые заторы. Но этот вариант оставался крайним средством, без которого хотелось бы обойтись. Они не для того делали революцию, чтобы плевать на простой народ и давить корпусом их дешевые жестянки на колесах.
В другом месте «вильисты» изъяли у одной из группировок полноприводный джип, на котором те пытались угрожать растянувшимся вдоль шоссе пешим беженцам. Затонированный, с кричащим тюнингом, расписанный драконами и змеями, высоко поднятый над землей автомобиль выглядел очень проходимым. Рихтер заметил, что мотор у машины был бензиновый, а электроники – минимум. Такую сложнее обездвижить с помощью дистанционного импульса и невозможно взять под контроль. Еще он отметил, что машина собрана из европейских, китайских и русских частей.
Максу сразу бросилось в глаза, что страна заселена очень неровно. Были мегаполисы, которые могли сравниться с японскими. Но не меньше было пустошей, где о цивилизации напоминали только вездесущие ветряки и солнечники. Лопасти первых часто были прострелены как решето, будто кто-то развлекался пальбой по ним в диком ковбойском соревновании на меткость. Вторые часто бывали разбиты – иногда можно было проехать многие километры и не найти ни одной целой панели.
«Кто это сделал?» – спросил Макс по видеочату у одного сельского старосты, уже носившего красный значок «Авангарда» на старомодном пиджаке.
«Крестьяне, сеньор… в основном indìgenas. Как только рухнула власть и охрана сбежала, они вышли с палками и молотками и разбили все, до чего смогли дотянуться».
«Но зачем? Какое-то суеверие?» – Рихтер не раз слышал про луддитские настроения в разных странах. Когда водители такси протыкаликолеса беспилотным машинам, а рабочие выводили из строя беззащитных роботов.
«Совсем нет! – прервал его мысли ответ старосты. – Батареи построены агрохолдингами на земле индейских общин, а энергию людям продавали втридорога. Эти идиоты не знают, что всё уже национализировано! Что всё это народное. Будем бороться с вредителями, сеньор. Человеческого языка они не понимают, значит, будем использовать спецсредства».
И вывел на экран изображение двух «лайфхаков» для борьбы с вредителями. Несмертельных, но болезненных. Будто речь шла о кроликах или койотах. Этот в прошлом алькальд, то есть председатель муниципалитета, а ныне районный комиссар точно не пропадет при любой власти, подумал Макс и сделал себе пометку о нем. А еще про дороговизну воды для крестьян, о которой между делом обмолвился чиновник, имея в виду их неплатежи и недоимки, которые он собирался взыскивать.
Разбираться было некогда. Но совет по этике должен этим заняться и взять под свой контроль. И не его одного.
Они ехали дальше. Макс слушал эфир. Хриплый женский голос быстро тараторил на каком-то местном диалекте, так что он ничего не понимал без подсказки. Но после небольшой настройки оказалось, что его компьютер в браслете знает даже местные говоры! А вот сам разговор был ни о чем – об урожае, погоде, местных сплетнях.
«Слишком легко нам пока все удается. Как бы не случилось чего», – подумал Максим и покосился на своих попутчиков. В кузове грузовика временами не было слышно ничего, кроме звука работающего мотора. Видимо, всем было немного не по себе, вот разговор и не клеился. Партизаны выглядели угрюмыми и апатичными. И могли ехать, подолгу не проронив ни слова. Боевой опыт у большинства был невелик, поэтому неудивительно, что ожидание боя их угнетало. Даже шумный и экспансивный Санчес, обычно заряжавший всех своей энергией, притих и сидел, повесив голову, медленно жуя вяленные бананы из пачки.
Бодро выглядели только Пабло и Паблито… что можно перевести на немецкий как Пауль и Паульхен, а на русский – как Павел и Павлик. Если все остальные дремали по очереди, то этим перебежчикам сон как будто был не нужен. Они помогали советами, наставляли новичков, рассказывали разные истории, поднимающие дух. Повезло, что в их отряд попали такие бойцы, кем бы те раньше ни были, подумал Рихтер.
После того, как позади остались прибрежная низменность и город Веракрус, шоссе тянулось по холмистой равнине, из тех, что можно найти и в Старом Свете. Не очень похоже на те колоритные пейзажи, которые ожидаешь увидеть в Мексике, – с причудливой формы утесами, каменистыми или песчаными пустынями, воспетыми в фильмах-вестернах.
Крупной живности не было, но мелочь сенсоры постоянно фиксировали. И не все были такими безобидными, как разноцветные попугаи, которые исчезли, когда они въехали в более засушливую часть страны. Иногда встречались тарантулы, сколопендры, гремучие змеи и прочая дрянь.
Виссер, который в бытность экологом-волонтером где только не побывал, хорошо разбирался в ядовитых тварях.
В живности и токсинах он разбирался куда лучше, чем в людях, мог полчаса рассказывать про причины гибели кораллов и масштабного вымирания земноводных.
Но даже Рихтер – сам считавший себя записным идеалистом и гуманистом – хватался за голову, когда слушал его пассажи про то, что злых людей на Земле нет. Голландец говорил, что ему иногда стыдно, что он белый. По его словам получалось, что белые люди придумали рабство и колонизацию, а до них этого в девственном мире не было. Еще говорил, что всегда виновата среда, что каждого можно исправить, что любая культура и любой обычай имеют свою ценность для человечества… Максим мог бы с ним здорово поспорить после того, как сам понаблюдал за некоторыми «милыми» обычаями во время своей службы в Африке и Азии. Но не трогал его. Сам он считал, что мир не без злых людей. Может, их меньше, чем добрых. Но даже одного хватит, чтобы обчистить вам карманы, изнасиловать или перерезать глотку. А большинство людей – никакие. Не добрые и не злые. Добрые для своих, недобрые для чужих, и самые золотые – для себя-любимого.
Виссер же считал, что даже камни имеют права. И бактерии, и вирусы. А уж древние экосистемы имеют их побольше, чем люди. Потому что некоторым из них миллионы лет. Голландец успел прожить год в Кении, позащищать и африканских слонов, и черных браконьеров, никогда не задумываясь, что и те, и другие могли убить его без всяких сантиментов. В свое время он подписал много петиций, включая одну за запрещение трансгенетики. Например, возмущался, что пытались вывести карликовых слонов. И радовался, когда генетические модификации многоклеточных организмов ограничили Всемирным Кодексом, который сторонники и некоторые противники называли «Divine copyright». То есть закон о защите авторских прав Господа Бога. «С собой люди могут делать, что хотят, – говорил Виссер. – А зверей пусть оставят в покое. Ты согласен, Макс?».
Максим никогда с ним не спорил. У него хватало куда более важных вопросов, чтобы забивать ими голову. Опасность для экосистем он и сам осознавал. Но пока у человечества были другие насущные проблемы. Например, климат. И еще – сами люди.
Даже во время их пути погода сильно шалила. Раскаленный ветер пустыни мог вдруг смениться густым тропическим ливнем, а потрескавшаяся земля одного округа – новообразовавшимися болотами в другом. Старожилов (что за идиотское слово!) спрашивать было бесполезно, но все они клялись, что еще десять лет назад погода была более ровной и привычной.
Чем дальше они отъезжали от побережья к плоскогорьям, тем меньше становилось тропической экзотики. Растительность выглядела почти как в Южной Европе. Разве что тут и там встречались кактусы разных пород.
Максим подумал, что если в степях Евразии по легенде на могилах воинов растет ковыль, то здесь – колючие опунции всех форм и размеров. Которые в народе прозвали «тещин стул» и «тещин язык». А поскольку людей тут погибло насильственной смертью видимо-невидимо, кактусов в местах, где почва посуше, было много. Как ему сказали, гораздо больше, чем пятнадцать лет назад, – ведь климат становился только суше. Кактусы тут ели в любом виде, и это была не экзотика, а вроде картошки для Belarussians. А еще их перегоняли в местный алкоголь. Он это знал по собственному опыту, потому что пробовал эти блюда и напитки. Все напитки с градусом Рихтер терпеть не мог, и его раздражали попытки напоить «из уважения».
Подсказки Д-реальности пока были недоступны. Ее базовую станцию они везли в грузовике в собранном виде, чтобы развернуть локалку по прибытии. В дороге у них имелась только связь, но не боевое целеуказание. Если бы на них напали, пришлось бы воевать по старинке, хотя революционеров этим не напугать. Но, к счастью, никто не атаковал караванна марше.
Лишь однажды в двадцати километрах от города Веракрус пуля попала в один из автомобилей сопровождения, которые им придали местные силы милиции на этом участке дороги.
Но еще до того, как они успели высадиться и занять оборону, нападающий был подстрелен дроном – Виссер подал знак, изображая пальцами «Okey!».
Все кончено, имел он в виду. Стрелка взяли живым. Это был мужик-одиночка со старым автоматом АК-74. Бродяга, судя по запаху- просто пьяный, а не под «веществами». На индейца не похож, скорее, тянул на дезертира из интербригады. Говорил он, как сказали знатоки, с аргентинскими словоформами. То есть происходил из Южной Америки. После оказания помощи с использованием медицинского бота бедолагу обыскали, просветили сканерами на предмет инородных включений (ведь пронести в своем теле можно было все, от наркотиков до бомбы) и сдали в комендатуру в ближайшем городке. На этом инцидент был исчерпан.
Питались партизаны в основном сухим пайком, вернее, армейскими саморазогревающимися консервами Корпуса мира. Тоже не ахти какое чудо техники – полтора века назад придумано, но им было приятно, что товарищи из Канкуна экипировали их по высшему разряду, в том числе трофейным снаряжением и имуществом с гарнизонных складов. Кадровых сил КМ в Мексике не держали, но тыловые склады, аэродромы и другие подобные объекты были во всех без исключения странах мира. Здесь их захватили без особого труда еще в октябре.
Разве что текилу им никто с собой не предлагал. Хотя все, кто не были трезвенниками, покидая базу в Канкуне, выпили по рюмке, закусив острым мясом или долькой цитруса (а один из них – даже соленым огурцом). Традиции традициями, но сам Максим от стопки и ломтика лимона отказался. Да, изредка он мог сделать исключение из уважения к камрадам. Но этот случай ему не показался подходящим. Он не любил глупые суеверия.
Вскоре дорога начала карабкаться в горы – и началось что-то похожее на Южный Урал… если бы тот вдруг телепортировался в другое полушарие, оброс американской растительностью и опоясался вулканами, словно пулеметной лентой. У них были звучные названия вроде Попокатепетль и Истаксиуатль. Впрочем, близко отряд не проезжал, видели их лишь на горизонте.
Партизаны поднимались все выше над уровнем моря. Скосив глаза, Максим увидел в линзах, как медленно, но устойчиво меняются показатели атмосферного давления, скорости ветра, содержания кислорода.
Лес стал хвойным, начались знакомые сосны и ели. Каждый школьник должен помнить, хотя и вряд ли знает без поисковика, что мексиканская столица находится на высоте двух километров над уровнем моря. Сам Макс был достаточно тренирован, чтобы не замечать этих неудобств, но некоторые бойцы интербригады – особенно те, у кого был лишний вес, – наверняка почувствовали одышку. Последние годы атмосфера теряла много кислорода, но люди способны адаптироваться к таким постепенным изменениям. Это касается местных, конечно же. Но и из них, чужаков, никто не жаловался.
Шоссе «Веракрус – Мехико» контролировалось повстанцами прочно и давно. Дорогу на столицу прикрывали мобильные группы на вездеходах и патрули из летучих дронов. Командование почти весь свой небольшой запас автономных машин вывело из города, потому что в осаде от устройств полицейского, а не военного класса, – а именно такие партизанам удавалось захватить и перепрошить – было мало толку, а потери они несли страшные из-за средств РЭБ, которыми был прикрыт анклав даун-тауна. Они теряли управление и сразу падали, попав под высокочастотный «душ», выжигавший электронике мозги, которым корпы облучали их направленно и на больших расстояниях.
Совет командиров, заседавший формально в Гвадалахаре, а на самом деле раскиданный по стране, боялся диверсантов, но с ними особых проблем пока не было. В первые дни было еще несколько случаев засад, обстрелов и подрывов фугасов и мин на дорогах, но к концу октября никаких вылазок крыс-корпократов за пределами периметра единственного осажденного столичного района уже не случалось. Видимо, сил у компрадоров было мало, и они решили их не распылять. Со своих баз на границах и побережьях они тоже не вылезали.
На что они надеялись, почему еще не сдались? Неужели на то, что Революция рухнет под собственным весом?
В малых городах, в провинции, творилось один дьявол поймет что. В сентябре-октябре стошестидесятимиллионная страна сорвалась с привязи, как дикий мустанг на ранчо. Сейчас в крупных городах новая власть худо-бедно установилась. Но в глухих уголках далеких от столицы регионов творился полный раздрай и то, что Гаврила называл грубым словом на букву «П», которое Максим частенько слышал от бабушки, когда ее доставали все домашние.
Впрочем, многомиллионный Веракрус глухим назвать было нельзя, а бардака в городе было столько, что они даже не стали приближаться к агломерации, забрав в условленной точке на ее границе пополнение из бойцов-добровольцев и специальный груз.
Тут был случай особый. Пристань и порт города контролировались революционными гвардейцами в новой салатового цвета форме, вооруженными новенькими рейлганами. На головах у них были лазурные береты со звездой. Комиссаром города стал бывший заключенный, сидевший в тюрьме за пиратство в сфере интеллектуальной собственности. Его помощник до революции работал в супермаркете здорового питания. Даже в местной ячейке «Авангарда» они считались теми еще радикалами с уклоном в анархо-анархизм. Первые недели каждый вечер проводили на городском пляже публичные казни врагов народа, пока из Гвадалахары не пригрозили прислать карательную команду уже против них. После этого они немного образумились. Но, по слухам, кроме порта и центра города порядка не было нигде. В остальных районах города творился даже больший бардак, чем в среднем по стране, и дело тут было не в идеологии, а в отсутствии контроля.
Именно в таких прибрежных мегаполисах скопилась пестрая и в прямом, и в переносном смысле публика, которую «Авангард» перевез в Мексику накануне восстания. Тут были не только латиноамериканцы (чужак из другой части света их друг от друга не отличил бы), но и выходцы со всех континентов, кроме, естественно, Антарктиды. Но больше всего было, конечно, latinos. И некоторые из них были совсем не рады, если их путали друг с другом, – например, выходцы из Уругвая и Парагвая, готовые вцепиться друг другу в глотки. Но даже дружественно настроенные силы не хотели, чтобы их путали, и гордо носили свою атрибутику: сапатисты и сандинисты, последователи идей Кастро и Че Гевары с «нейтральной» Кубы. Были тут боливийцы, сальвадорцы и колумбийцы и даже никарагуанцы. Были черные, белые, азиаты и метисы всех видов. И были комендантский час, блокпосты, заложники и зачистки, облавы.
Все, кто получил оружие, ждали большой драки. Совет командиров начал постепенно доставлять их в столицу, но очень быстро понял, что для штурма «укрепрайона Куаутемок» эти люди не очень годятся. Что, несмотря на высокую мотивированность, их еще долго надо обучать и готовить. Отправить их брать приступом даун-таун означало послать на верную смерть. А пока от них был толк только как от вспомогательных частей гарнизонной службы.
Так и оказалось, что у «Авангарда» среди нескольких миллионов добровольцев не хватало боеготовых частей для штурма крохотного, окруженного со всех сторон пятачка в центре столицы. И это было смешно и унизительно для его лидеров.
Власть свалилась на них внезапно, и, как часто бывает, революционеры оказались к этому не готовы. А тут еще отделились и закрылись населенные пункты и районы, выставив свои кордоны, где стояли их собственные дружинники. Там теперь правили деревенские советы автономистов, анархистов и анархо-коммунистов. Впрочем, в отличие от «безбожной» Европы, многие были с сильным религиозным уклоном. Кто-то из них выглядел договороспосбным и адекватным, но некоторых надо будет возвращать силой, как заблудившихся овец в отару.
«Всё отныне общее, братия! – вещал один местный проповедник в штате Табаско. – Пусть каждый человек берет, сколько ему нужно из общего котла, и трудится на общее благо, не жалея сил, как завещали отцы и деды! С вами Христос наш спаситель и дева Мария!».
Причем людьми считались только свои, общинники. Поэтому они и отгораживались, хмурые индейцы и метисы с ружьями, строя баррикады на въезде в свои деревни, пока более светские и космополитичные горожане слушали музыку, обнявшись, раскачивались, распевая «El pueblo unido» и, пуская слезу, лобызались, пьянея то ли от текилы, то ли от нахлынувшего чувства перемен.
Но первый накал борьбы, когда прямо на улицах кого-то избивали, а прямо в переулке ставили к стенке или вешали на фонаре, когда творилось все возможное и невозможное, кроме разве что ритуальных жертвоприношений, – уже прошел. Тот пестрый красочный бардак, как Макс знал из истории, сопровождает любую настоящую революцию, а не дворцовую смену одних хапуг на других. И в политическом плане тоже была каша – коммунисты, анархисты, леваки всех мастей, даже левые либералы. Мелкие лавочники и фермеры, которых в «Авангарде» за глаза снисходительно называли «мелкобуржуазная стихия» поддержали восстание почти единодушно, поскольку настрадались под налоговым и административным прессом, попутно кормя мафию и всегда проигрывая хоть в судах, хоть на рынках крупным холдингам, повязанным с криминалом и властью.
Но теперь дела худо-бедно входили в новое русло.
Конечно, случались отключения энергии. Бывали ограничения перемещений за пределы города или штата. Бывал дефицит, о котором раньше знали только профессора истории и экономики. Когда нет не денег на товар, а самого товара. Были похищения и выкупы, и совсем не в рамках свадебных традиций. Но за серьезные преступления вроде убийств и изнасилований революционные гвардейцы карали строго, не делая разницы между своими и чужими. Для этого им иногда приходилось брать штурмом твердыни своих вчерашних друзей, проливать их кровь и конфисковать то, что те сами экспроприировали у магнатов и старого истеблишмента. Но и в этом для мировой истории освободительных движений тоже не было ничего нового. Да и в самой Мексике такое уже случалось не раз, и в девятнадцатом, и в двадцатом веке, когда революционеры воевали не только против защитников старого порядка, но и против других, «неправильных» революционеров.
Пили текилу, водку и ром, курили сигареты, сигары, даже трубки, будто нарочно показывая презрение к ЗОЖ. Небритые мужчины и растрепанные женщины обнимались, ели жаренное красное мясо, которое, как известно, провоцирует рак. И мясо было приготовлено не в домах, не на «умных» кухнях и даже не на простых сковородках. Барбекю жарили тут же, из свежей убоины, настоящей, а не синтезированной… и скот вполне мог при жизни не принадлежать тем, кто его азартно готовил. Стреляли в воздух, запускали фейерверки, что-то поджигали, палили в чучела в цилиндрах и костюмах, набитые соломой и сухими початками. Взвивались языки пламени, в тон со знаменами, среди которых вторым по частоте после мексиканского триколора был красный.
Все это могло происходить и век назад, и два, и даже два с половиной. Добавилось разве что энергетическое оружие, хотя стрелять из него было не так угарно – ведь оно не грохотало. Ни роботов, ни голографии, ни модерновых электромобилей на таких сходах не было, поэтому картинка не нарушалась.
По горным тропинкам брели то ли пастухи, то ли контрабандисты, у которых порой были даже шагоходы от Boston Cyberdine – наземные дроны для перевозки грузов по горным дорогам. Именно по тем, по которым когда-то шли испанские конкистадоры Кортеса, штурмовавшие Теночтитлан. Именно там, где аборигены так и не изобрели колесо, поскольку в этих краях на самой крыше мира его польза была сомнительна, а передвигаться на ногах, двух или четырех, своих или механических, было проще.
Но когда механических мулов не было в кадре, можно было подумать, что сейчас на праздник заглянет сам Че с бородой и сигарой. Или Панчо Вилья в своем пончо слезет со скакуна, обмотанный патронными лентами, как революционный матрос Балтийского флота.
И рефреном звучал символ веры в новое, которое придет и смоет старый мир, как половодье.
«Никаких больше, мать его, кредитов, никаких ипотек и займов! Никакого ГМО, отравленных удобрений, рекламного вранья и брендовых товаров! Все вырастим сами на маленьком огородике или на общинном поле нашего рода, с молитвами или песнопениями предков! Одежду соткем сами и обувь тоже смастерим! Чужих прогоним, землю отберем и заживем так, что все обзавидуются. И еще весь мир научим. Вы умеренные? Агитируете за путь постепенных преобразований? Гнать вас взашей, трусов и ренегатов! Даешь всё и сразу!»
А руководство «Авангарда» – радикалы среди солидных всемирных партий – выглядели умеренными плюшевыми котиками по сравнению с голосом улиц.
Максим понимал незрелость таких взглядов. Но рядом с этими людьми не мог не заражаться их верой, их энергией и чувствовать, что их мысли, словно через беспроводную связь, проникают в мозг. Они излучали идею, как рентгеновские лучи.
Вся страна сорвалась в крутое пике и, охваченная счастьем, хотела поделиться им со всем миром. Проклинал кто-то президента Мануэля Родригеса, который был то ли мертв, то ли исчез в неизвестном направлении? Нет. Никто. О нем просто забыли. Точно так же, как ни один из тех, кто реально воевал против повстанцев при задержании, не сказал ни одного доброго слова в адрес прежней власти. У всех были свои мотивы, далеко не всегда связанные с деньгами. Личные, родовые, идеологические. Но все говорили, что «дядюшке Ману» туда и дорога.
Чуть больше говорили про корпорацию «Pyramid Products», точнее про «Mexican branch» и ее акционеров. Но и их вспоминали уже нечасто. Будто все это осталось в далеком прошлом, к которому нет возврата.

Столица встретила их запахом гари и гниения. Рихтер вначале думал, что так пахнет из-за множества погибших, чьи тела не были погребены или кремированы (последнее практиковалось гораздо чаще), но оказалось, что трупы убирали вовремя. А смердело из-за коллапса городской системы уборки и вывоза мусора.
Хотя погибших было много. По предварительным подсчетам – почти двенадцать тысяч человек. И едва ли десятая часть из них была комбатантами обеих сторон. Остальные просто оказались не в том месте не в то время.
В Мехико первой их остановкой стал Койоакан, красивый пригородный район далеко от линии фронта, на южной оконечности озера Тескоко.
Студентов распустили по домам еще в середине октября, и теперь кампус Национального университета был опорным пунктом la Militia. Он был похож на североамериканские кампусы, разве что выглядел более утилитарным и лишенным излишеств. Ну и, конечно, уже успел немного пострадать от смены одних обитателей на других. В типовом трехэтажном корпусе, где раньше была кафедра биологии, разместился штаб Интербригады имени Че Гевары.
Гостей из Канкуна встречали радостными криками, но в воздух никто не стрелял, зато просветили сканерами их машины и их самих. Тут уже был военный лагерь, а не казачья вольница. Потом, после встречи и подтверждения личностей, им дали отдохнуть, помыться и прийти в себя.
– Здесь когда-то жил в изгнании Лев Троцкий, – вспомнил Ян про своего кумира, а сталинист Гаврила привычно пробурчал про героя Советского Союза Рамона Меркадера, но эта шутливая пикировка не могла никого обмануть. Она была почти ритуальной.
– Почтим память великого человека, – Виссер прикоснулся к своей бейсболке и неожиданно запел, сильно фальшивя:

Banker and boss hate the red soviet star
Gladly they build a new throne for the tsar
But from the north to the deep Baltic sea
Trotsky's Red Army brings victory…

– Ага. У Льва Давыдовича никак не выходил из головы ледоруб! – выдал доктор старый каламбур.
– Ты что-то имеешь против человека, который был одним из организаторов Октябрьской революции? – спросил его бывший дизайнер.
– Имею. Раз ликвидировали – значит, было за что! – ответил Гаврила, давая понять, что разговор окончен.
В холле, где на стене под стеклом еще висели расписания занятий, их встречала Софи. Она появилась из ниоткуда рядом с монитором из «умной краски», который беззвучно транслировал революционную агитацию. Вначале Максим увидел, как в пустоте на расстоянии протянутой руки зажглись темные глаза, обрамленные ресницами, потом появилась полоска оливковой кожи лица. Потом появились губы и расплылись в улыбке, заставив вспомнить Чеширского кота.
Невидимая рука сняла капюшон костюма, и вот уже перед ним висит в воздухе очаровательная головка Софи. Комиссар по этике (с правом осуществления судебных функций) носила короткую стрижку, но это не делало ее менее привлекательной.
Все, что было ниже, пока оставалось невидимым, но уже обретало знакомые контуры ее силуэта.
– Салют! Проверяю адаптивный камуфляж, – объяснила она, смеясь. – Мне его сегодня выдали, а он барахлит. Иногда покрывается узорами всех цветов радуги.
– Ну ты даешь!. А если бы мы струхнули и пристрелили тебя?
– Твоих людей я предупредила, – улыбнулась девушка. – А про тебя я знаю, что ты парень нерасторопный.
И верно, хихикают черти, стоя у него за спиной. Толкают друг друга локтями. Санчес так вообще еле сдерживает смех. Макс мысленно пообещалим это припомнить. Сговорились с ней, чтобы его разыграть! Ну что за детский сад? И уже даже к локальной сети подключились, раз она сумела перекинуться с ними словом.
Но на нее злиться он не мог.
Как хамелеон, Софи меняла цвета, пока не остановилась на темно-зеленом пятнистом. Костюм все еще подчеркивал ее спортивную фигуру. Она была невысокого роста, не полной, но и не худенькой, что нравилось мужчинам. Впрочем, ей до мужских взглядов демонстративно не было дела. Цвет ее волос изменился. Сегодня она была блондинкой, что сильно контрастировало с довольно смуглой кожей. В ней была намешана кровь всех основных рас, – хотя сама Софи говорила, что в биологическом смысле рас не существует, их придумали белые, чтобы дискриминировать коренных жителей колоний. И, в общем-то, мейнстрим мировой науки был с ней солидарен, хотя отец и говорил Максиму, что «ученые, видимо, дальтоники и не отличают черное от белого».
Софи между тем сняла костюм, который перестал «приспосабливаться» к среде, став обычной серебристой тканью, лежащей у ее ног. Она убрала его в небольшой пакет, который незамедлительно сам из себя откачал воздух.
Оставшись только в белых шортах и коротком узком топике, женщина видела, что на нее беззастенчиво глазеют все «вильисты» мужского пола, но совсем не смущалась. Хотя они буравили ее глазами скорее с любопытством – не каждый день увидишь полуголого комиссара… или комиссарку. Кто-то присвистнул. Можно было бы ожидать этого от Санчеса или Диего, но это был Ян. Хотя он тут же засмущался и осекся.
– Добро пожаловать в Мехико, товарищ, – поприветствовала она Макса, пожимая его руку и подаваясь ему навстречу, – И как это тебя еще не убили, император Максимилиан?
– Рад, что тебя тоже, – ответил он ей и приобнял. Очень целомудренно, как сестру. Не почувствовав ничего, кроме душевной теплоты.
«Старею, что ли? Или события этих дней сказались?» – подумал Рихтер.
– Знакомые лица! Герои трудового народа! – приветствовала Софи его товарищей, здороваясь за руку с каждым. – Я горжусь, что…
– Комаров погиб, ты слышала? – прервал он ее. – Был в отеле, когда тот взлетел на воздух.
– Я знаю, – кивнула она, на лицо ее набежала тень. – Мы уже составили полный список наших. Сто двадцать пять. Не считая мирных.
Максим вздохнул и почувствовал, как сжимаются кулаки.
– Они ответят.
– Кровь за кровь, – согласилась Софи. – Но сейчас не время для скорби, сейчас время для боя. Пошли, надо поговорить. А вы, мальчики, пока сходите к интенданту.

Они вдвоем вышли на улицу и сели на резную скамейку, стилизованную под изделие древних ацтеков. Ее украшал орнамент в оранжевых и красных тонах и изображения божков, среди которых Рихтер узнал только пернатого змея Кетцалькоатля. Имелись ли у ацтеков такие скамейки, или они сидели на полу на циновках, поджав ноги под себя? Может, и так. Но выглядело аутентично. Скамья стояла в тени раскидистого дерева, которое Макс не смог определить. Без помощи «оболочки» он опознавал только березу, тополь и клен, да еще дуб, но только когда тот ронял на землю желуди.
В воздухе пахло цветами. К цветам он был равнодушен и за всю жизнь не выучил их названий, кроме роз и ромашек. И дарить их Макс тоже не умел и не любил.
– Чувствуешь, как пахнет? – спросила она, придвигаясь поближе,
– Свежо тут. Хотя в городе пожары. – Пока они ехали, Максим ждал, когда ее увидит, но, получив искомое, понял, что не знает, о чем говорить. И поэтому начал с чепухи.
– Верно. Когда дует с гор – воздух чище, чем раньше. Потому что промышленность стоит. И половина транспорта не ходит… А он тут не весь чистый. Ты видишь пробки?
– Нет.
– Потому что их нету. Все машины или по обочинам, или в гаражах. Я проводила мониторинг загрязненности. В Мехико стало в шесть раз меньше выбросов основных загрязнителей атмосферы, чем было при Камарилье.
– Камарилья? – переспросил Макс. – Что за термин? Вы так старый режим зовете?
– Конечно, – кивнула девушка. – Камарильей. Или «la pandilla». То есть бандой, шайкой. Но некоторые вшивые интеллигенты зовут его «копрократией».
Она так и сказала по-английски – «lousy intelligentsia».
– Кто это «вы»? Союз Освобождения Земли?
– Нет. Не упоминай этих тряпок. Мы – это «Авангард». В СОЗ кроме нас много оппортунистов и предателей. Только наша партия – это авангард трудового класса человечества, объединенный идеей построения справедливого общества на всей планете.
– Софи, меня можешь не агитировать. Я и так с вами. И слов на ветер не бросаю.
– Я знаю. Но никогда не помешает немного политинформации, верно? Кстати, не хотел бы ты все-таки работать в отделе пропаганды? Хотя, конечно, было бы больше пользы, если б ты оставался на службе. Нам нужны свои уши в рядах Корпуса. Да, это был бы риск… но и джек-пот можно было бы сорвать огромный. Но раз это невозможно… из тебя, с твоей биографией вышел бы хороший агитатор.
Макс не ответил. В последнюю очередь он хотел работать промывателем мозгов. Даже для благого дела. Он хотел быть там, где мог непосредственно применить свои знания тактики. Делать то, чему учился. В бою, а не в кабинете, пока на фронте бьются другие.
– А чем ты занималась на вражеской территории, пока город не был взят? – спросил вместо этого он. – Ты, надеюсь, не была корректировщиком артиллерии?
– Да ты что, нет, конечно. Я волонтер «Красного креста», – усмехнулась она, поднося палец к губам. – А еще я содержала приют. Мой международный ООНовский пропуск в теории давал мне иммунитет. Копы не имели права меня задерживать. На практике от пули такой пропуск не спасает. Поэтому я знаю меру риска.
– Какой еще приют?
– Для кошек и собак. Я ведь еще и волонтер «Зеленого креста». Ветеринарного. Их тут тысячи, хвостатых. Может, целый миллион. Брошенных. Их хозяева бежали из города, а может, страны… либо пропали без вести. А иногда и вовсе погибли. И они, звери, уже сами становятся проблемой. Отдельные индивиды держали не кошечек, а питонов, крокодилов и ягуаров. Представь, столкнуться с таким в переулке?
Вроде гладко звучит. И все же он позволил себе не поверить.
– Сколько твои «котята» пустили под откос эшелонов с боеприпасами, малышка?
Она в ответ рассмеялась:
– Этим занимаются другие люди. А я отвечаю за личный состав, за его моральный и боевой дух. Да, чаще, чем кошками, приходится заниматься людьми. Кстати, даже у некоторых из наших натуральная ломка от отсутствия сети. Слоняются как сомнамбулы, продуктивность на нуле. Приходится подгонять. Я вот что думаю… когда мы победим, мы все вредное и аморальное, что есть в сети, запретим. А остальное будем отпускать по талонам. Под надзором ответственных товарищей.
– Таких, как ты, конечно, – Макс еще раз обнял ее и похлопал по плечу. – Голода в городе пока нет?
– Нет, на складах еще продуктов на несколько недель. Сколько именно, не скажу, это засекречено. Пока проблемы нет, но она будет, если мы не выправим положение. Из неорганики еду пока никто не делает. По крайней мере, в товарных количествах… Нам надо побыстрее взять даун-таун и вернуть беженцев в город, открыть заблокированные дороги. Кроме гуманитарного аспекта, есть вопрос престижа и военной логистики. Нам надо очистить междугородные шоссе и установить порядок у себя в тылу перед настоящей войной. Посмотри, что творится в городе.
С этими словами она открыла экран перед собой. Явно для него – ведь сама могла бы посмотреть и через линзы.
Камера стояла на остекленной террасе на крыше самого высокого университетского корпуса, откуда открывался вид на город, лежавший к северу. Разрешение было хорошее. И было на что посмотреть.
До линии соприкосновения отсюда было километров семь, и, судя по рассказам местных, сюда то и дело долетали звуки автоматной и пулеметной стрельбы (многие местные на слух умели их отличать). Чаще всего она начиналась с наступлением темноты, когда обе стороны пробовали друг друга на прочность.
Похоже, на этой войне все еще правил его величество порох, вместе с другими химическими взрывчатыми веществами. По крайней мере, на одной стороне баррикад.
– Обычной артиллерии у них нет, – объяснила Софи. – Наши диверсанты сумели уничтожить… ценой своей жизни. Зато есть несколько больших «рельс». Но они ими не пользуются. Наверное, потому, что «рельса» стреляет навесом, как обычная пушка.
– А вот и нет. Это первые не умели, а современный рельсотрон может поражать цель и вне прямой видимости. Для этого используется регулирование мощности и чип корректировки курса.
Обычная рельсовая пушка может разогнать снаряд до второй космической, но не запустить его по дуге. Это сложно и требует ювелирного расчета, но новые тяжелые полевые рельсовые орудия (ТПРО) умели это делать. Электронные мозги прекрасно рассчитывали траекторию, несмотря на безумную скорость. Но они были дороги, очень сложны в производстве и капризны в эксплуатации. И энергии потребляли как небольшой поселок. Поэтому до сих пор ТПРО полностью не вытеснили старую добрую ствольную артиллерию. Но та осталась только оружием нищих. Богатые предпочитали там, где нельзя было выстрелить из «рельсы», бить ракетами и самонаводящимися снарядами. Или со спутников, а они были только у одной стороны.
– Я про корректировку не знала, – призналась Софи.
– Ничего. Это мало кто знает. Так чем они отвечают? И откуда? Ракетами с моря?
– Они пока не применяют авиацию и ракеты. Для этого Корпусу нужно признать происходящее здесь войной, а не локальной полицейской операцией. Не сомневаюсь, что ООН и Мировой совет это разрешение дадут. Но они пока медлят, там идет политическая грызня, наши люди стараются затянуть это как можно дольше. Поэтому корпы и их покровители из-за моря отвечают тем оружием, которое из-за лазейки в законах не подпадает под эти ограничения. С неба. Точнее, из космоса.
«Дамоклы»! Позиции вражеской артиллерии или пусковые установки ракет можно вычислить и накрыть залпом. Можно послать диверсантов. А боевые спутники на орбите им достать нечем. Их невозможно уничтожить или хотя бы подавить. Поэтому корпы совсем не страдают от отсутствия артиллерии и невозможности использовать ТПРО.
«Потерпите немного, и мы собьем этих птичек», – обещали в Совете командиров. Вроде бы уже обучали расчеты по ускоренной методике, разгружали зенитные комплексы. Но сколько еще ждать – никто не знал.
– У них есть там одно орудие, мы зовем его Большая Берта, – услышали они голос Сильвио. – Это плазменная пушка. Та же «рельса», только горячая. Очень горячая, ха.
Самого его рядом не было, он вышел на связь, находясь где-то на позиции. Софи была явно рада его слышать. Она быстро сказала что-то по-испански, и в ответ раздался довольный смешок и звук воздушного поцелуя.
А потом командир отключился от линии. Рихтер отметил про себя, что он держит всю ситуацию на контроле. И в личном плане тоже.
Про «горячую рельсу» (звучит смешно) Рихтер тоже слышал. Максим изучал опыт боевого применения таких боевых плазмотронов в Пакистане и Индонезии. И знал, что залп плазмы может проделать выжженную просеку в городской застройке. Он видел такие горящие проплешины своими глазами. Это была одна из причин, почему он ушел из Корпуса. Вторая – неизбирательные удары со спутника. Третья – случаи «ошибочного» выполнения роботами команд в боевой обстановке, за которые никто не нес ответственности. Стоит ли говорить, что цена каждой из таких «ошибок» исчислялась десятками, а иногда и сотнями жизней? Четвертая причина была в том, что он видел, как рядовые, да и младший командный состав Корпуса, ведут себя по отношению к мирному населению, когда знают, что им за это ничего не будет. А им ничего не было почти никогда. Кроме совсем уж из ряда вон выходящих случаев, посрамивших бы маркиза де Сада.
К счастью, использовать плазму они тоже не могли. Это уже оружие массового поражения.
Его мысли прервал далекий гул.
Снова, как в Канкуне, завыли сирены, им вторил пересвист автомобильных сигнализаций и лай собак. На улице, на территории кампуса, раздавались взволнованные крики. Мужчина в камуфляже с красной повязкой на рукаве, активно жестикулируя, показывал, куда бежать. Одновременно зажглись световые обозначения. Тут было очень мало случайных людей, только бойцы интербригад, часть из которых, впрочем, была в штатском и без оружия. Интересно, готовили ли их к этому, проводили ли какие-то учения? Судя по всему, да.
Бывали и срывы. Какая-то женщина кричала, металась, пока ее силой не увели. В другом месте парень побежал не в ту сторону и упал, перепрыгивая заборчик. Но в основном люди организованно и быстро следовали за светящимися зелеными стрелками-указателями, а контролировал процесс боец с нарукавной повязкой.
Вскоре на открытом пространстве не осталось никого. Видимо, попрятались в подвалы. Специальные убежища на континенте, где оружие массового поражения почти не использовали, отсутствовали.
Новый раскат. Максу показалось, что его источник находится где-то недалеко. Километрах в трех.
– Это наши, – догадался он.
– Верно. Умница, – улыбнулась Софи. – Батарея самоходных орудий. Гвоздят подонков. Смягчают их оборону, чтоб было полегче штурмовать. Чуть позже ударят и РСЗО. Нет, штурм будет не сегодня. Большего пока не скажу.
– Но ведь прилетит ответ. Позиции совсем рядом. Пошли, у вас есть подвал? – он схватил ее за рукав, по старой привычке переживая за других сильнее, чем за себя.
– Фигня, – махнула рукой комиссар по этике. – Во-первых, снаружи безопаснее. Во-вторых, они определяют местонахождение батарей с точностью до сантиметра. Вернее, думают, что определяют. И не станут тратить кинетические снаряды «Дамоклов» на здания. А ракеты «космос-земля» – и подавно.
– Вы как-то играете с акустикой? – догадался Макс. – Генераторы колебаний?
– Может, да, а может, и нет, – с вызовом в голосе произнесла Софи. – Наши орлы уже меняют позицию. Я молюсь за них каждый раз, за артиллеристов.
– И что, помогает? – с легкой иронией посмотрел он на девушку.
– Конечно. Ведь я не одна.
«Вот он, католический социализм», – подумал Максим, но ничего не сказал. Он давно перестал осуждать кого бы то ни было за предрассудки. Да и есть доля неуважения в попытках перевоспитать взрослых людей.
На время установилась тишина. Они теперь были в полном одиночестве на этой улочке кампуса. Но Макс вдруг подумал, что идиотская деревянная лавка, украшенная изображениями богов, – более надежная защита, чем обычный не укрепленный подвал. Особенно с учетом того, что с других сторон стоят еще две таких скамейки, образуя букву П, – всё для удобства любителей читать бумажные книги, сидя в тесном кружке рядом с фонтаном в окружении клумб с розами. Этот досуг был популярен в кампусах по всему миру.
«Если начнется… всегда можно лечь».
– Они не станут стрелять по университету, – услышал он голос Софи.
– Эти… станут. Для них нет ничего недопустимого. К тому же студентов ведь отправили по домам, разве нет?
– А ты думаешь, они ушли, дурачок? Почти все студенты с нами, среди нас. В нашей униформе, с нашими значками. Космические силы Корпуса не будут стрелять по ним. Есть вещи, которые даже они не сделают. Их хозяева трясутся за свой рейтинг. Одно дело – раскатать десять тысяч безымянных тружеников вместе с их лачугами, и совсем другое – разнести историческое здание и прикончить пару-тройку профессоров математики.
– Мне бы твою уверенность.
И в этот момент началось. Новый грохот. Удары и вспышки, одно за другим, будто кто-то бил в гигантский барабан и высекал огненные искры.
Последствия Рихтер увидел сначала на экране. Красные пятна волнами пошли по карте, экран зарябил от множества точек. Они загорались тут и там, без видимой системы, складываясь в неровные дуги.
Максим почувствовал ветер. Волну горячего воздуха, обжегшего лицо. Дрожали здания. Одно из них, стоявшее совсем близко, – пятиэтажное, в стиле конструктивизма, с высокими окнами, – рухнуло. Взметнулось пламя, а за ним столб пыли, смешанной с черным дымом. Земля дрожала.
– Ложись! – запоздало скомандовал военспец, но на тот момент они уже пару секунд лежали, вжавшись в землю и друг в друга, без всякого подтекста.
В голове была одна мысль – всё ли он учел, нет ли поблизости окон, стеклянных стен и других источников осколков. И любых предметов, которые могут упасть им на головы. Вроде бы не было. Но на всякий случай Максим постарался сделать так, чтобы максимально закрыть свою спутницу собой. Она не протестовала.
Это не похоже на артиллерийский обстрел, во время которого между грохотом залпа и прилетом «подарка» есть хотя бы пара секунд. Сейчас не было свиста, не было ничего, кроме хлопков, от которых закладывало уши.
– Кинетика, – услышал он бормотание Софи. Взгляд у нее был сосредоточенным.
Даже лежа под обстрелом, она продолжала вести мониторинг.
– Наложение, – шептали ее губы. – Координатная сетка… азимут…
Произнеся эту абракадабру, она послала ему изображение в глаза. «Линзы» работали.
Вид сверху. С дрона. Но по нему масштаб разрушений оценить трудно. Видно только, что не меньше пяти зданий лежат в руинах. Только два из них пятиэтажные, остальные в два этажа – общежития, похожие на таун-хаусы.
Потом он увидел на карте идеальную дугу, соединяющую груды щебня, которые еще недавно были университетскими корпусами, почти совпадающую со следом движения спутника по орбите. Корпы не пускали ракеты, а сбрасывали более дешевые кинетические снаряды с наведением.
Кинетические снаряды летят во много раз быстрее скорости звука. Ракеты «космос-земля» – еще быстрее и точнее. Какой-нибудь ионный удар вообще прилетел бы мгновенно, но в атмосфере пучковое оружие почти бесполезно. Зато им прекрасно сбиваются спутники. Именно поэтому спутников у повстанцев не было.
Вскоре взрывы прекратились. Прозвучал отбой тревоги. Конечно, всё было условно. И люди пока еще не вернулись на улочки кампуса.
– Я приняла сообщение, – девушка вернулась в реальный мир. – У бойцов потерь нет, – произнесла она. В глазах ее, как показалось Максу, светилось радость. – РЭБ работает. И стелс. И оптическая маскировка. Мы научились создавать ложные цели, быстро прятаться и уходить… А гражданских погибло восемнадцать человек… все это наши резервисты. И почти сорок ранены.
Словно в подтверждение ее слов Максим услышал вой сирены. Проехала допотопная «скорая» с универсальным двигателем. От нее исходил легкий специфический запах. Должно быть, заправили биоэтанолом из отходов, типа жмыха, кукурузных початков и опилок.
Рихтер махнул высунувшемуся из окна санитару, здоровяку в криво надетом белом халате: проезжай, мол, с нами все в порядке. У них было только несколько пустяковых царапин, полученных, когда они бросились на землю.
Потом прилетели, жужжа, два медицинских дрона – старые мультикоптеры с облупившейся краской, они были не более чем летающими врачебными чемоданчиками, полезными разве что для полевых медиков. Сами они лечить не умели, но, видимо, из больниц и станций «скорой помощи» сюда прислали все, что нашлось.
Через минуту Максим услышал крики и стоны людей. Похоже, уши все-таки заложило от взрывной волны, а теперь слух медленно возвращался.
А еще через пару минут появились и первые носилки с пострадавшими, которые несли добровольцы. Видя людей, молодых парней и девушек, превращенных в кровавое месиво, – целиком или частями, мертвых и еще живых, – Максим почувствовал, как сжимается что-то внутри. Вокруг раненых суетились врачи.
«Хорошо, что детей в кампусе не было. А вот у этого их уже точно не будет…».
У парня весь низ живота представлял собой кровоточащую рану.
Ну, конечно. У всего есть цена, любое действие вызывает противодействие. Но если не уничтожить оборонительные рубежи – чаще «безлюдные», автоматические, – то потерь среди личного состава во время штурма будет больше. Вряд ли «наши» стреляли в белый свет как в копеечку. Наверное, были какие-то агентурные данные. Но каждый залп артиллерии повстанцев, который почти наверняка велся из городской застройки (в гигантском сплошном мегаполисе кроме парков и пары пустырей других открытых пространств не было), вызывал обстрелы со спутников – не только по целям, но и по площадям.
Он уже встал, чтобы идти разбирать завалы, когда Софи остановила его.
– Там и без тебя помощников хватит. Собирай своих людей. Ты что, забыл про них? Ты командир или кто?
Максим остановился.
«А ведь она права. Не ее я должен был спасать. Забыл про свою банду напрочь. Оставил в здании факультета. А если бы их тоже накрыло? Хреновый из меня старшина. Мудак, а не командир. Надо срочно брать себя в руки, иначе грош мне цена».
У каждого бойца был маячок. Виссер успел их активировать. И локалка уже работала.
Макс быстро нашел их. Все были живы и направлялись сюда, к ним. Во время атаки они сидели в подвале. В самом здании вылетело всего несколько окон, да попадали от сотрясений предметы со стеллажей.
С минуту они с Софи помолчали, сидя на той самой скамье. Перед глазами Рихтера сменялись картинки с разных уличных камер и даже из чужих «линз», на них были видны последствия атаки. Проведя пальцем по экрану, он закрыл его.
– Мы отомстим, – сказала Софи, когда Макс повернулся к ней. – У Сильвио для вас особая задача. И эту задачу поставили перед Си мы, НарВласть.
Надо же, как вольно она обращалась с именем грозного командира. «Си». Видимо, для нее он не тигр, а домашний котенок.
Рихтер хотел что-то сказать и не нашел слов. Но надо было говорить…
– Ваша маскировка. Неплохо сделано… для непрофессионалов, – похвалил военспец невидимых тружеников защитной электроники. Максим знал, что на войне тот, кто ведет подготовительную работу, вносит не меньший вклад в победу, чем те, кто убивают врага.
– Проблема в том, что они используют одну тысячную от своей мощи, – произнесла Софи. – ООН пока не дала согласия на проведение полномасштабной карательной акции. Но это формальность. Снова будет единогласное решение при нескольких воздержавшихся.
– Не будет. Я слышал, там уже реальный раскол. Поэтому мы и живы до сих пор. И только в этом наш шанс.
Она ничего не ответила.
Рихтер задумчиво покачал головой. Где-то в центре города стояло кольцо осады, сжимавшее мертвой хваткой анклав в районе даун-тауна, – там засели последние компрадоры. При их упоминании местные крестились и плевались, а уж матерились так, что даже ему впору было покраснеть. Но за последние четыре дня, как узнал Макс, фронт не продвинулся ни на метр. Установилось нечто вроде шаткого равновесия. К слову, ни одного живого симпатизанта старой власти он пока не встретил.
– Да есть они, – зло засмеялась Софи, выслушав его размышления. – И не только среди богачей. Особенно много их в западных округах. Районы Сан-Анхель, Мискоак, Хуарес Порфирио… Но кто тебе такое вслух скажет? Сидят по щелям, ждут «освободителей» с севера, или из-за моря, или дьявол знает откуда, хоть с Луны. Не дождутся! Свобода пришла навсегда. Пойдем. Сегодня вам спать не придется, надо обустраиваться, распаковывать вещи. Ничего… мы заставим землю гореть у корпов под ногами, а у самых жирных котов пусть кресла горят под задницами! А вон и твои пацаны идут, – она замахала рукой. – Эй-эй!

Через несколько часов они сидели на первом этаже в закрытом еще в начале гражданской войны торговом центре сети «El Coyote». Максим только усмехнулся совпадению, вспомнив, что грузовики этой же фирмы доставили их в столицу. А может, это было не совпадение?
Сюда они перебазировались из кампуса Койоакана. Здание «Койота» было удобно расположено, находилось близко к линии фронта, и из него в случае чего будет легко эвакуироваться. Конечно, речь шла только о первом этаже. Узкие эскалаторы, ведущие на второй, были давно обесточены, да и внизу хватало места. Фронт не так давно проходил через этот квартал. В середине октября отсюда – с нескольких опорных пунктов и из укрепленных зданий – выбили полицейских спецназовцев и каких-то иностранных наемников, скорее всего, из Бразилии. Говорят, они были еще хуже «матадоров».
Пункт раздачи продовольствия в соседней небольшой лавочке – реквизированной по причине того, что ей владел враг революции, – работал как часы. Максим видел через узкое окошко в подсобке, как к той лавочке выстраивается змея, точнее многоножка из людей, желающих получить необходимые для выживания продукты. Никакой автоматизации тут пока не было, обычная живая очередь.
А вот в Канкуне электронная пайковая книжка была у каждого. Там снабжение уже наладили, и все работало без сбоев. Кто бы мог подумать, что торговое оборудование, которое было предназначено для продажи товаров, можно переделать в средства их безвозмездной передачи! Нет, конечно, не так уж легко это было. Но техники и программисты «Авангарда» с задачей справились.
На углу стоял сухопарый хорошо одетый старик в белых брюках, жилете и шляпе, которого так и хотелось назвать словом «кабальеро». Стоял и смотрел с нескрываемым отвращением на потных метисок и мулатов в растянутых футболках, которые тащили в бумажных пакетах мясные консервы.
«Сумасшедший мир. Еду и вещи отбирают у достойных людей и раздают бездельникам», – наверное, думал он.
Рихтеру стало его немного жаль, он подумал, что революция частенько более жестока именно к маленьким людям из стана буржуазии. Богатые могут уехать. Их капитал легко меняет страну. А этим деваться некуда. Только вставать на сторону реакционных сил. Все-таки он надеялся, что «детскую болезнь левизны» удастся преодолеть, и удастся наладить диалог с вменяемыми людьми из другого лагеря.
И то, что было хорошо для начала двадцатого века, вряд ли можно было прямо, в лоб, воплотить в середине двадцать первого.
«Хотя вроде бы и в Советской России были амнистии для всякой белогвардейской сволочи… которые те не оценили».
– А как быть с теми, кто будет злоупотреблять нашей добротой? – спросил Ян Виссер, который стоял далеко от окна, но, видимо, за всем наблюдал со своих дронов. – Например, отоварится дважды, по своим и по чужим талонам? А могут и отбирать их у тех, кто слабее. Ведь талоны не именные.
– По-революционному жестко поступать, – ответил Гаврила и провел пальцем по горлу.
Когда они прибыли в торговый центр, тут не было никого, кроме бывшего сторожа, который погряз одновременно в пьянстве и виртуальных играх. Длинноволосый и нечесанный, как хиппи, в джинсах, в мятой и грязной форменной рубашке. Он и сейчас ходил по длинным и пустым коридорам «Койота», даже не удивляясь, что вместо покупателей в нем сидят на патронных ящиках вооруженные до зубов боевики в камуфляже и набивают желтыми патронами потертые магазины автоматов. Его настоящего имени никто не знал, но все называли его Марио. Может, потому, что он был ретроман. Рассказывали, что после закрытия ТЦ он никуда не ушел и целыми днями играл в этого самого «Супермарио», собирая невидимые грибы прямо в коридорах ТЦ.
Иногда он на самом деле прыгал по ящикам и лазил на верхотуры, как герой аркадной игры, когда ему надо было достать с верхних полок стеллажей в торговом зале какую-то вещь. На боку у сторожа была прикреплена коробочка производства «Sony», к которой он был подключен по старинке проводом. Где он взял такой винтаж? Видимо, глушилки в городе мешали играть в более новые модели.
Все барахло Марио уносил к себе в каморку и запирался там, звеня бутылками. А потом откупоривал очередную, наливал стакан рома и уходил в игры. Иногда он уходил в них прямо посреди коридора. Со старым прибором V-реальности он был похож на марионетку – дергался и кружился, как кукла на ниточках, иногда натыкаясь на бойцов. Но его никто не обижал. У партизан было что-то вроде старорусской терпимости к «юродивым», «убогим», о которой Макс читал в книжках. Кстати, в современном РГ Максим ее почти не увидел.
Ему встречались такие игроманы. В играх они считали себя гениями, но в реальности у них иногда не хватало способностей, чтобы ухаживать даже за кошкой, не говоря уже про спутника-человека. Дай бог, если они вспоминали, что надо мыться и бриться хотя бы иногда. Рихтеру пришла на секунду мысль, что Марио – хорошо замаскированный шпион. Видимо, кому-то эта мысль тоже пришла в голову, потому что, когда военспец на двадцать минут выходил из здания и осматривал район, по возвращении лохматый дед-сторож куда-то исчез. И ушел Марио не сам, его явно увезли, потому что его гаджеты валялись разбросанными и разломанными.
Софи сказала, что это было ее решение.
– Пусть лучше посидит в камере, чем наведет на нас такой же удар, как по кампусу. Если он чист, никто его пальцем не тронет.
Рихтер пожал плечами. Он вспомнил, как еще в Канкуне тренировал местных добровольцев. Как откровение пытался донести мысль, что они должны быть морально готовы «отработать» по мирным жителям, которые способны засветить их позицию в бою. Что в гражданской войне особенно актуально – ведь эти простые обыватели могут симпатизировать противоположной стороне. И быть не мирными жителями, а лазутчиками в штатском.
Эту же мысль вдалбливал им инструктор в Корпусе, ссылаясь на многочисленные случаи, когда один оставленный в живых пастух наводил на десантников свору злых моджахедов из своей деревни. «Формула проста. Если нет возможности интернировать – ликвидируйте», – говорил им Джон Браун, старый наемник из Австралии. – «Армии развитых стран часто имели проблему с этим. Пришлось поучиться у армий Третьего мира, где такой дилеммы даже не стояло».
Рихтер повторил тогда для студентов этот нехитрый афоризм, напомнив, что если возможность задержать все-таки есть, ей надо воспользоваться. А еще – про гуманное отношение к женщинам и детям.
«Знаю, бывает сложно… стрелять в безоружных. Но выполнение боевой задачи может этого потребовать. От вас зависят жизнь товарищей и успех операции. Эй? Я что-то смешное сказал?».
Несколько его бородатых учеников в камуфляже на задней парте посмеивались. Явно не бывшие студенты или школьники.
«Ну ты даешь, командир. Что тут сложного? Врага мы пристрелим как собаку, с оружием он, без оружия… мужчина, женщина. Бог своих не даст завалить».
Да, такого переосмысления цитаты времен альбигойских войн он еще не встречал. Папский легат Арно Амори говорил, что Бог различит своих – после убийства всех подряд. А здесь Макс услышал, что Бог просто не даст пуле поразить «правильного» человека. Может, это и было справедливо для умных корректируемых пуль, но мало кто из повстанцев такое оружие использовал.

Продуктов в ТЦ не было, ликвидных ценностей тоже почти не осталось. Дорогой алкоголь растащили давно, и даже дешевый вынесли еще на прошлой неделе. Но многие арендаторы не забрали свой менее ликвидный товар, лишь закрыли окна ставнями. Среди других разорившихся фирм тут был и давно покинутый и разграбленный секс-шоп. Все самое ценное оттуда тоже унесли местные… хотя где они найдут энергию для зарядки гиноидов? Видимо, для перепродажи забрали. Осталось только старье вроде пупырчатых «игрушек», плеток, наручников и ростовых кукол без автоматики. Небольшой соседний отдел был пуст.
И именно там Макс обнаружил свое отделение.
Бойцы зубоскалили на тему забавного соседства и готовились к предстоящим боям, попутно ужиная баночной фасолью и соевой ветчиной. Остальные подразделения обживали другие отделы.
Максим отправил своих бойцов собрать ненужное барахло в несколько мешков и вынести в мусорный контейнер в подземном гараже. Гаврила и Зоран явно одобрили это решение.
После этого они смогли занять и помещение секс-шопа. Оно было просторное, вместительное, так как магазин был немаленький. Народ тут хоть и католики, но отнюдь не святые отцы.
– Ты уже слышал, Макс, как в кампусе корпы ювелирно снесли наш комм-центр? – спросил Виссер, останавливаясь рядом с ним.
Оказалось, что, хотя артиллерия потерь не понесла, в кампусе самонадеянное командование «Авангарда» лишилось своего координационного центра и ценнейшего оборудования.
И тем не менее отряду «Панчо Вилья» приказали выступать, не теряя времени, и вливаться в кольцо осады.
«Видимо, будет штурм», – подумал Рихтер.
Раз комм-центр уничтожен, значит, пока придется довольствоваться тем, что привезли с собой из Канкуна.
Макс приказал голландцу настроить рабочую станцию. Через десять минут они запустили свою локалку, подключились к рыхлой местной сети повстанцев, а заодно к нелегальному и гонимому всеми властями каналу «Sobrevivientes», что означало «Выжившие». Здесь общались обычные беженцы всех взглядов, включая и явную «контру». Но иногда у них можно было почерпнуть полезнейшую информацию, которой не было даже у разведки повстанцев. Тут простые люди делились обрывочными данными о передвижении войск, обстрелах, опасных зонах и сторонах улиц, блокпостах. И НарВласть, и корпы вряд ли были рады такому каналу. Админы его узлов сильно рисковали жизнью, и Макс очень надеялся, что к моменту окончания битвы за город они свою деятельность свернут, чтобы не попасть на заметку в ЧК. Все-таки эти люди были не враги, а просто запутавшиеся, потерявшиеся в водовороте войны гражданские.
Ян открыл прямо на столе визуальную картинку, собранную из съемок «выживших». Заглядывая друг другу через головы, бойцы сгрудились вокруг стола.
Командиру, впрочем, он вывел ту же картинку прямо в «линзы». И Макс смог спокойно, с кружкой лимонада со вкусом мохито, сесть в уголке и, положив ногу на ногу, заняться изучением театра боевых действий. Где-то в другой более просторной каморке Сильвио со штабом отряда занимался в этот момент тем же самым. А может, они попутно пили текилу или трофейный ром и курили что-нибудь забористое, типа кубинских сигар.
Сорокамиллионный мегаполис был похож на арену постапокалиптической вирки.
Прежде всего, он раньше и представить не мог, что Большой Мехико настолько огромен. Да, он знал сухие цифры, размеры миграции последних двадцати лет, объемы жилищного строительства тридцатых годов, трущобную урбанизацию сороковых, которая происходила вопреки всем запретам. Но вид «социальных» районов, построенных еще социалистами, а ныне почти наполовину превратившихся в гетто, где было многовыселенных домов с выбитыми окнами, ожидающих сноса, подавлял.
Старая часть города почти вся была не очень высокой и к небу не тянулась. Исключением были несколько довольно компактных кластеров небоскребов. И огромные пространства были заняты малоэтажной застройкой. Где-то по-европейски аккуратной, а на самых границах огромного спрута-мегаполиса – вполне напоминающей фавелы. Это всё слепили уже совсем недавно.
Теперь над жилыми кварталами поднимался к небу дым. Несмотря на вечер, свет почти нигде не горел; не работало уличное освещение, темными были и промышленные зоны Морелоса.
А там, где огни светятся, электричество дают автономные источники, догадался Макс. Регулярной подачи электроэнергии в столицу нет уже неделю, с тех пор как прогремели взрывы на трех тепловых электростанциях, работавших на природном газе, в городе и окрестностях. Оказалось, что без традиционной энергетики в условиях блокады все-таки не прожить. Но энерготанкеры уже давно пришвартовались у чужих берегов и вырабатывали мегаватты для других, более послушных стран.
Многие наверняка не зажигали свет, потому что боялись получить пулю или «умный снаряд» в окно. Сами окна были с опущенными жалюзи. Видел он и окна, заклеенные крест-накрест скотчем, чаще всего криво, – хотя современные окна, кроме самых дешевых, все равно не сильно разлетаются на осколки, разве что при очень близком взрыве. Две эстакады на въезде с юга были разрушены. В высотных четырехполосных автомагистралях, проложенных над пригородами, зияли огромные дыры. Далеко внизу рухнувшие пролеты расплющили целые улицы щитовых домиков.
Конечно, дороги тут были не такие запутанные и многоуровневые, как в Китае, но тоже немаленькие. И вот теперь все это было запружено брошенными машинами.
Метро не работало: ни старое пассажирское, ни новое автомобильное, по тоннелям которого еще недавно перевозились личные автомобили на скоростных платформах, что позволяло за довольно большую плату избежать пробок на поверхности и быстро попасть в нужный район в противоположной части огромного города. Не было электричества. Теперь внизу суетились только крысы, явно обрадованные уходом людей.
Движения на улицах почти не было. Перед станциями зарядки стояли километровые очереди. Повезло тем, у кого оставались старые рыдваны с двигателями внутреннего сгорания. Топливо еще было. В основном не бензин, а биодизель и газ. Хотя и его запасы собирались реквизировать для la Milicia.
Зарево на севере должно было означать горящий нефтеперерабатывающий завод, который взлетел на воздух этим утром. Аэропорт имени Бенито Хуареса тоже горел, хоть и не так интенсивно. Там кто-то поджег хранилище керосина.
«Выходит, что корпы начали применять тактику выжженной земли. Значит, поняли, что дело их проиграно», – подумал Рихтер.
Хотя никто толком не знал, кто устраивает эти взрывы и поджоги, уничтожившие уже несколько промышленных и инфраструктурных объектов. Но кто еще кроме корпов, чтоб им самим сгореть? Само не могло рвануть. Случайным снарядом или пулей? Не смешите. Тут явно такое вещество, что даже специальными реагентами не потушить.
Удвоить, утроить революционную бдительность требовали комиссары, но невозможно защитить огромные уязвимые комплексы от диверсантов. Которые вполне могли быть роботизированными. На месте одного взрыва вроде бы нашли подозрительные металлические обломки. И никакие наказания «стрелочников» – дружинников и патрульных, проморгавших разрушителей, – не помогали.
Темные жилые массивы южной части Большого Мехико – небогатые, застроенные типовыми домами, возведенными лет десять назад. Жители обижались на слово «гетто», но это было именно оно. В бинокль можно разглядеть, что улицы пустынны. Не работали светофоры. Половина жителей покинули район. Остальные сидели по домам и старались выходить на улицы как можно реже. Когда начиналась стрельба, многие и вовсе прятались в подвалы.
Такой вот «рассвет мертвецов». Картинка с дронов показала, что были тут и свои «зомби» – мародеры, которые, пользуясь неразберихой, тащили все, что хотели, со складов, из супермаркетов, просто из домов. Силуэты людей, снующих от магазина к магазину, Максим видел на всех видео, снятых с высоты примерно двадцати метров скоростными «Осами». Ниже спускаться было незачем, да и опасно. Электромагнитные ружья против дронов стоили дорого, и у воров им взяться вроде бы неоткуда… но от случайных потерь дефицитной техники никто не был застрахован – дым, огонь, электромагнитные помехи и просто брошенный камень или выстрел из рогатки могли повредить хрупких наблюдателей.
То же самое говорили другие операторы дронов из штаба Канкунской сводной группировки революционных сил, которая влилась в поток подкреплений, стекавшихся в столицу с южного направления.
Впрочем, с севера, востока и запада подкрепления тоже шли по всем шоссе и по единственной старой «медленной» железной дороге, которую расконсервировали специально для этих целей, благо, дизельные локомотивы нашлись на складах длительного хранения техники. Устаревшие или нет, они могли здорово послужить Мексике и революции.
Вскоре ожидался генеральный штурм.
Вооруженные калашами, ружьями, а чаще битами, прутами, гвоздодерами или ломиками, с лицами, закрытыми черными масками, обычными платками или шарфами, а не дорогими генераторами помех, мародеры не оставляли без внимания не только крупные торговые сети, но и мелкие лавочки. Других занятий, кроме добычи хабара, у них не было. Тащили все, что не приварено. Те, у кого были резаки, наносили визиты в ювелирные магазины, офисы компаний, банки, да и в богатые частные дома тоже.
Военспец думал, что эти «зомби» будут хотя бы интербригад и милиции побаиваться. Но некоторые не устрашались даже при виде вооруженных патрулей. Поступили данные, что какие-то ханурики стреляли в ответ на требование патруля остановиться и поднять руки на улице Рио Ганхес, а после скрылись на квадроциклах, ранив двух народных милиционеров. Лица их были закрыты масками из лыжных шапок с прорезями для глаз.
Пираты Карибского моря, ёшкин кот! Такое смешное выражение вдруг вспомнилось Максу. И их не очень смущало, что в городе уже без малого пятьдесят тысяч вооруженных повстанцев. Может, некоторые из рядовых бойцов были в доле… или сами занимались тем же? Про командиров Макс не хотел думать плохое, пока не было сколь-нибудь надежных доказательств. Скорее, часть командиров считает расхитителей социально близкими, меньшим злом, и они отвечают им тем же. Да, тут еще работать и работать чекистам и Совету по этике.
«Всю эту погань отстреляем позже, – выразил общее мнение Сильвио в закрытом канале. – Сейчас надо добить Камарилью».
Из-за паралича коммунальных служб переулки и продолжавшие работать «толкучки» – стихийные рынки – тонули в отбросах.
Были тут и человеческие отбросы. Иногда такие, что волосы вставали дыбом. И в мутной воде, взбаламученной революцией, они ловили свою рыбку. Каждый раз, сталкиваясь с последствиями их действий, Макс повторял, как мантру: «Они не виноваты. Виновата среда. Плохое образование. Трудное детство. Власть и капитал».
Но по дороге сюда, когда его отделение нарвалось на банду распоясавшихся грабителей и насильников, не оставалось ничего, кроме как на месте предать их революционному правосудию. Трупы разбойников и их жертв, среди которых была целая семья, пометили маркерами на карте и поехали дальше. Для двух девочек лет четырнадцати и одной лет шести, найденных живыми, вызвали по рации команду добровольцев из местного «Красного креста» – со Всемирным НарВласть сотрудничала неохотно, подозревая их в шпионаже. Захватывать подонков живыми Рихтер не стал бы, даже если бы ему приказали. Он давно знал, что с плохими людьми часто случаются «попытки к бегству», такая уж у них профессиональная болезнь.
Всюду по обочинам стояли брошенные машины. С разряженными батареями, раскуроченные, без топлива, с проколотыми шинами… или просто потерявшие своих владельцев. Эвакуаторы не успевали оттаскивать их на пустующие стоянки.
Многие из них, особенно дорогие или украшенные символикой лоялистов – пурпурной лентой с изображением короны, – были изрисованы глумливыми граффити, исцарапаны, разграблены, покрыты отверстиями от пуль. Несколько машин были украшены противоположной символикой – земным шариком СОЗ и девизом «Земля будет свободна!» – и тоже разбиты.
Многие из авто-эвакуаторов раньше были автоматическими, но нежные мозги машины едва ли могли понять, почему теперь по ним стреляют из-за угла из винтовки или кидают «коктейли Молотова», и почему половина улиц перегорожена баррикадами из бетонных блоков и хлама.
Впрочем, Макс видел, как оперативно сформированные дорожные бригады уже разбирали некоторые такие заграждения. А там, где образовывались заторы, интербигадовцы расчищали для себя дороги бульдозерами.
Рихтер чувствовал «дежа-вю». Он уже видел это. На VR-тренировках. В Академии показывали и Ольстер, и Бейрут, и затяжные африканские гражданские войны. Давали окунуться в них. Зачем? Неужели готовили к этому? Из всего пережитого Макс вынес, что никому нельзя доверять в мешанине bellum civile. Это хуже обычной войны между государствами, потому что правил нет. А здесь было именно как в Африке, потому что война была гражданской, но трансграничной. Как серия конголезских войн на Черном континенте, в которых народу погибло больше, чем во Второй Мировой.
Здесь, как и в Канкуне, любых партизан, которые ехали открыто, местные приветствовали все поголовно. Стояли на балконах, махали руками из окон и из распахнутых дверей. Только вот на улицы не выбегали и крыши не занимали. Научены были, видимо, горьким опытом. В городе постреливали.
«Viva! – неслось от дома к дому, от улицы к улице. – Viva México!».
Но колонна, прибывшая из Канкуна, замаскированная под транспорт какого-то важного груза, такого ажиотажа не вызвала, и это было хорошо.
Недалеко от супермаркета их встретила пестрая группа местных герильяс. Здесь это уже были не неосапатисты (которые плотно держали полуостров Юкатан, но на материке появлялись редко), а какая-то Мексиканская Народная Армия. Они тоже входили в «Авангард» и тоже были интернациональными, то есть включали в себя иностранных добровольцев.
Все они были смуглые от пребывания под солнцем, потому что сидели не в джунглях, а в горах, где солнце в ясные дни печет очень сильно. Рукава закатаны, руки, лица и шеи – загоревшие до черноты. Мужчины коротко, по-военному стрижены и с усами, но без бороды. Либо побрились перед входом в город, либо растительность на лице у них плохо росла из-за индейских генов. Хотя не все они были indigenas или метисами – у многих европейские, иберийские лица. Женщины среди них тоже имелись. И с короткими, под мужиков стрижками, и довольно яркие. Были и жгучие брюнетки, и осветленные блондинки (с кожей от бронзового до оливкового оттенков), с длинными, не по уставу, волосами, собранными заколками, резинками и еще хрен знает какими древними штуками… Разве что популярных в Европе волос кислотных оттенков тут не было – это запрещалось. Зато одежда была разнообразной: и мешковатая пятнистая форма, и джинсы с рубашками, и даже короткие шорты с топиками и футболками. Дисциплиной и соблюдением устава их командованию предстоит заняться, но все это потом. Камуфляж у них явно взят из магазина, где продавали товары для активного отдыха, а остальное – из собственных шкафов.
В оружии наблюдался такой же разнобой – тут и советские «Калаши» всех видов, и стволы другой стороны «Холодной войны» – M-16, и пистолеты-пулеметы типа HK MP5, и китайские копии всего, что возможно, и столетние, но еще крепкие охотничьи винтовки с прицелами.
Когда бойцы сошли с грузовиков, в одном месте их все-таки зажали и окружили. Свои. Закончив жать протянутые руки, обнимать и хлопать по плечам, отряд двинулся дальше.
Максим смотрел на пацанов на улицах, которые махали руками и бегали среди взрослых. В их возрасте такие события должны восприниматься как приключение. К войне они уже успели привыкнуть, но не успели от нее устать, и их жизнь она еще не сломала. Там, где боевые действия идут не один месяц, где действительно не хватает самого необходимого, приходят страх и отчаяние. Ну а там, где война – и вовсе постоянная часть жизни нескольких поколений и длится веками, как в том же Афганистане, – там никаких детей в обычном понимании нет.
И когда где-то далеко загрохотала канонада, ребятишки не бросались на землю, лишь чуть пригибались. Махали руками, свистели и кричали «Браво!». Не замарашки. Сытые, некоторые даже толстые, в куртках с капюшонами, большинство без татуировок на лицах. Нормальные, из приличных, как говорят, семей.
– Они уже знают, что это наша артиллерия работает. И сами бы помогали заряжать и целиться, если б им разрешили. Они ведь жили как в тюрьме, – сказала Софи, в голосе ее Максу послышались интонации радостной девочки-подростка. – Вроде и нет решеток, но вся жизнь определена. Деньги вместо решеток! Если родители – простые труженики, то ни перспектив получить нормальное образование, ни возможностей потом найти «чистую» работу. Конечно, они радуются. Теперь их ждет царство свободы вместо царства унылой необходимости. И смерть врагов – честная расплата за унижения. Дети – вообще самые честные… и смелые.
Было среди них и несколько оборванцев в запачканной одежде, натуральных гаврошей. Эти уж точно виртуального мира не знали, разве что урывками, но войну могли видеть на улицах своих гетто. Эти даже не кланялись взрывам и пулям. Жизнь для них значила меньше, чем песо. Еще недавно они были бродяжками и наверняка даже не всегда ложились спать сытыми. Они и сейчас смотрели по сторонам, как голодные зверьки, – что бы такое стащить у зазевавшейся публики.
«А через двадцать лет такие, как они, смогут стать учеными, генералами и космонавтами, – подумал военспец. – Если великую революцию не задушат в колыбели, как не раз бывало».
Он не очень представлял себе мир после их победы. Но думал, что хуже уж точно не будет, и что выбора теперь нет, только идти до конца.

Рихтер отключился от локалки уже ночью. Зато изучил все, что можно, все карты и тактико-технические характеристики.
На временном командном пункте было темно. Он думал, что все остальные уже спят. Как же он удивился, услышав голоса в соседнем помещении, когда проходил по узкому проходу, чтобы быстро взять какой-нибудь питательный брусок из коробки, съесть и лечь спать.
За потертым столом сидели на пластиковых стульях его головорезы. На столе стояли три бутылки не текилы, не разведенного спирта, а аргентинского красного вина, что было для них как слону дробина. Но ничего более крепкого он бы им и сам не разрешил. Закуска тоже была, острая и этническая. Что-то мексикано-азиатское.
– А, командир, это ты… Мы тебя не трогали, видели, что ты занят, – будто извиняясь, сказал Виссер, придвигая ему стул. Сам он пил безалкогольное.
– Ну ты прямо трудоголик. Садись с нами, отвлекись, – произнесла Софи. На ней было короткое пестрое платье, в котором она вряд ли выходила в город. В своих вылазках инкогнито она одевалась в серое и потертое, как беженка, и прикрывала волосы платком. Сейчас волосы ниспадали свободно, а под столом были видны ее загорелые коленки и золотистые туфли на каблуках, которые не ожидаешь увидеть на комиссаре «с правом исполнять судебные функции».
Максим плюхнулся на стул, скрипнувший под ним. Несмотря на то, что он был чуть выше среднего роста и не выглядел крупным, массой он скорее всего не уступал здоровяку Санчесу, и при этом ни грамма лишнего жира в нем не было. Просто его мышечные волокна, красные и белые, были слегка «уплотнены» при помощи инъекций биополимеров, и этот эффект все еще сохранялся, хотя процедур он не проходил давно.
Девушка наполнила его бокал до половины, он остановил ее знаком.
Рихтер выпил. Съел немного острых тамалес. И еще десять минут ошалело наблюдал, как эта взбалмошная девчонка находит общий язык с его товарищами. Не только с душкой Санчесом и Гаврилой, который хоть с виду отморозок, а на самом деле добряк, пусть и сталинист. Даже с нелюдимым психованным Риком и с мнительным и заносчивым Яном Виссером. Даже с религиозным «солдатом удачи» Зораном, который вообще женщин считал недоразумением природы и говорил, что в освободительном движении они нужны, но только в горизонтальной позиции.
И с девушками тоже, что вообще невероятно! Ингрид и Розита, обе в камуфляже и стриженные под бокс, смотрящиеся рядом с Софи серыми мышками, глядели на нее не с завистью и ненавистью, а как на старшую сестру. Мужики и вовсе заглядывали ей в рот, будто преданные псы, ловя каждое слово. Гаврила, Рик Уоррен и Зоран забыли про свой эталонный сексизм, которым всегда бравировали, и одобрительно смеялись ее шуткам.
Вот что значит комиссар! Что она применяет? Просто знания психологии или что-то вроде НЛП? Вот только на него эти штучки не действовали. И бесполезно улыбаться чарующей улыбкой и будто невзначай стрелять глазами. Мотивацию воевать это ему не повысит. Она и так выше некуда.
– Как вы поняли, я буду здесь с вами, мальчики, и в главный штаб не вернусь. Меня прикрепили к вашему отряду.
– Ну, тогда мы точно пойдем хоть в огонь, – ответил вошедший в помещение Сильвио за всех.
– Хотя на передовую я тебя все равно не пущу. В общем, я только что получил от командования дату нашего последнего свидания с гадами. И это случится скоро, амигос. Очень скоро!
Его – а может, новость, которую он принес, – приветствовал хор чуть хмельных голосов на испанском, английском и русском.
Командир сел на оперативно принесенный ему стул и приобнял свою боевую подругу. Максу дружески подмигнул, но Рихтеру почудилась в его взгляде саркастическая нотка. Софи положила голову своему жениху на плечо, прикрыв глаза.

* * *

Он помнил ее другой. В белой блузке и длинной черной юбке типа «карандаш». В фойе отеля «Президент» в тот день, когда он прибыл на сказочный остров в Карибском море рейсом из Лос-Анджелеса на таком же дирижабле «Титан», на каких они с Эшли когда-то летали пилотами. Он прошел мимо, скользнув по молодой женщине взглядом, еще не зная, что перед ним та, которая ему нужна. Встреча со связным была назначена в ресторане, и он собирался занять условленное место за столиком в углу. В лицо он связного не знал.
Максим допускал, что это будет женщина, но представлял ее иначе… В полувоенной одежде, с красной лентой или значком «Авангарда», с грубоватым мужеподобным лицом и короткой стрижкой. С горящими глазами фанатичной идеалистки, в которых он узнал бы свой собственный взгляд десятилетней давности, когда еще не понимал, что мир сложен, и не всегда надо рубить с плеча. Пока еще не выгорел изнутри наполовину.
На вид ей было лет двадцать пять, хотя идеалисты всегда выглядят моложе, чем на самом деле.
Конечно, камуфляжу в нейтральном городе было не место. И партийным атрибутам запрещенного движения тоже. Но угадал он только насчет глаз. Хотя она умела это скрывать, когда надо, – и выглядеть аполитичной, обывательски нормальной, спокойной. Но когда заводилась – взгляд становился настолько тяжелым и беспощадным к врагам, что трудно было смотреть. Он прожигал насквозь. В нем отражался огонь горящих барских усадеб… а может, гасиенд.
– Так зачем ты хочешь попасть в Мексику, Максимилиан? – строго спросила она его при первой встрече, сразу после приветствия и фразы о том, что он симпатичный и сошел бы за местного цветом волос. – Развеять сплин? Как лорд Байрон в Грецию?
Уже потом он понял, что на расстоянии правильно уловил ее внутреннюю суть, неверно представив только форму. София Торрес (это мог быть и псевдоним, и настоящее имя) была похожа на школьную учительницу. Дополняла образ бумажная книга в руках. «Борхес. Рассказы». Дорогая и довольно бесполезная штука, в стоимость которой включен экологический налог. Толку-то от нее – весит полкило, а содержит только один том. Женщина машинально открыла книгу. «El jardìn de senderos que se bifurcan» – можно было прочесть заглавие на первой странице разворота.
– А твое полное имя и правда Максимилиан?
– Нет. Это прозвище в сети. Вы наверняка это уже знаете, раз просмотрели все мои аккаунты. И пару раз в шутку так называл отец. По документам я «Max Richter».
– Понятно. Как один музыкант. А у нас в Мексике был такой самозваный император – Максимилиан. В девятнадцатом веке. Он проиграл в войне, и его расстреляли.
– Бывает, – попробовал пошутить Рихтер. – Иногда случается с теми, кто переоценил свои силы.
– Так почему ты выбрал именно Мексику, Макс? – похоже, юмора она не оценила.
– Я думаю, в ваших людях есть сила… Чтобы сбросить гнилую власть. Которая у вас не более гнилая, чем везде… просто это больше бросается в глаза. А мир пусть берет с вас пример. У вас такие традиции борьбы за свободу, что дух захватывает. Почти как у русских.
Про русскую революцию и гражданскую войну он прочитал, просмотрел и прослушал почти все, что можно было найти. Начал лет в восемь, после того как бабушка включила ему рассказы Гайдара. Все-таки не Егора, а Аркадия.
«Слушай, внучок. Это тебе не комиксы… это про настоящих героев. Но лучше почитай».
Потом были «Неуловимые мстители», была книга «Незнайка на Луне» и еще многое другое.
Поэтому как же он был рад, когда надежные люди свели его в Сети, в Даркнете, с вербовщиком «ребелов» из НСДЮ. То есть Неосапатистского Движения Юкатана.
Он отправил туда заявку в свободной форме. Словно устраивался в обычную фирму охранником. Но ответа все не было и не было. Он уже постарался забыть об этом разговоре, уверенный, что его забраковали из-за прошлого. Но через две недели поздно ночью с ним вышли на связь.
Это был примитивный голосовой чат. И с ним разговаривала ожившая маска Гая Фокса, что чуть не заставило его покатиться со смеху. Но смех быстро застрял у него в горле.
«Здравствуй, Максим. Мы проверили о тебе все сведения. От рождения. Могли бы даже от зачатия, но в этом нет нужды. С твоим поколением генетических манипуляций не производили».
«А вы много себе позволяете, – его немного покоробил наглый тон. – Их и сейчас производят всего десять: четыре косметических и шесть направленных против наследственных патологий. Но никаких искусственных гениев. Я генетику учил».
«Да, мы знаем, что ты много занимался самообразованием. Знаем, что был лучшим в классе, но получал замечания за нарушения дисциплины… Знаем твою карьеру. Довольно среднюю для твоего уровня знаний. Все твои конфликты с руководством, переводы и увольнения. Знаем про работу пилотом дирижабля, куда ты попал случайно. Знаем, зачем ты пришел в Корпус мира. Хотел честно служить человечеству, пока не понял, что служишь кровопийцам. Ты непростой человек, штучный. Но мы сможем узнать, подходишь ли ты, только увидев в деле. Приезжай, посмотрим на тебя вживую… ренегат».
Ему показалось, что маска усмехнулась на последнем слове. Максим почувствовал злость. Конечно, у них был повод испытывать подозрения. Да, он служил их врагам. Но позволить насмехаться над собой анонимной образине? Это ни в какие ворота не лезло! И он честно сказал об этом.
«А не пойти ли вам… Если не нужен, так и скажите. Я могу понять подозрения. Но зачем издеваться над тем, кто рискует шкурой? Ради каких-то гребанных анонимов!» – Максима разозлило, когда этот тип, на связь с которым он вышел с таким трудом, начал разговаривать с ним, как сетевой тролль. А может, это вообще розыгрыш? Это было бы еще обиднее, чем попасть в сети провокаторов СПБ.
«Ты нужен, – ответили ему. – Иначе ты бы уже получил удар копытом троянской лошади и лежал в отключке. Поэтому слушай меня во все уши, Макс. Первое. Поезжай в Штаты. Западное побережье. Бездельничай там пару дней, катайся по городам. Ходи в казино, Диснейленд, на бейсбол, куда хочешь. Потом купи билет на джет до одного карибского острова, название узнаешь позже. Или, если их не будет, то на дирижабль. Забронируй там место в отеле на неделю, оплати вперед. Они в этом сезоне ничего не стоят. Второе. Не бери с собой никакого оружия, даже ножа. Никакого камуфляжа. Не пытайся запутать следы, пользоваться средствами, меняющими внешность, и прочей херней. Обычные гражданские шмотки и набор вещей, которые могут быть у туриста. Третье. Никому не верь, кроме меня. Если кто-то захочет с тобой поговорить по душам или будет предлагать помощь, то он наверняка полицейский шпик, либо шакал из СПБ. Четвертое. По прибытии сразу отключай своей айдент, полностью, и даже платежный чип. Пятое. Прилетев, ты сразу идешь в место, которое мы укажем. Никаких самостоятельных путешествий».
Надо же, умники, подумал Максим. Нет, блин, прежде чем начать подпольную борьбу, он решит почувствовать себя в шкуре молодого Че Гевары, покатавшись пару дней по дорогам… вернее, над дорогами на взятом напрокат ховер-байке! А заодно познакомиться с людьми, завести интересные знакомства, ага. Ничего такого, просто бывший военный решил приехать в теплую страну и развеяться… когда в мире назревает невиданная много десятилетий буря.
Нет, он считал себя не наивным теленком, а взрослым мужиком. А какой-то аноним учит его базовым вещам.
Они хотели, чтобы его приняли не за идейного перебежчика, а за пресытившегося жизнью путешественника-бездельника, который тратит деньги, отложенные на досрочное погашение кредитов. Смело. Но шансы есть. Если на него имеются серьезные подозрения – не поможет. Но вроде бы он не сделал ничего такого, чтобы попасть в черные списки. Максимум – в серые. Но в мире сейчас неспокойно, и у всех спецслужб есть множество гораздо более важных объектов для наблюдения. Их ресурсы огромны, но не безграничны. Они люди, значит, их можно обмануть.
Ладно, попробуем.
Приглядевшись, Рихтер понял, что вместо Гая Фокса на него уже смотрит маска клоуна из фильма «Пила». С красными глазами и неестественным спиральным румянцем на щеках. Ему стало смешно. Что за детский сад?
Похоже, этот парень издевался над ним. Макс, скрипя зубами, поблагодарил и хотел отключиться… но клоун знаком появившейся из темноты объемной руки в белой перчатке остановил его.
«Последнее. Если окажешься не тем, кем стараешься казаться, пеняй на себя. Назад дороги нет. И никто тебя не обменяет и не выкупит. А твоя смерть будет такой, какую заслуживают все ренегаты».
Вот на этом разговор тогда оборвался, оставив Макса слегка ошалелым.
Любой другой отступился бы. Попробовал бы пересидеть в тихом болоте подальше от потрясений, которые виднелись на горизонте, как гребень мегацунами. Но Максим был не из тех, кто бросает путь, который выбрали его убеждения.
И сообщение пришло. Островом оказалась Ямайка, а городом – ее столица Кингстон. Полет на самолете не запомнился ничем, как и несколько дней, проведенных в Северной Америке, где он с отвращением изображал из себя туриста, решившего оторваться по полной, а мыслями уже был там, на передовой. И чувствовал себя, как сжатая пружина, потому что допускал подставу и знал о последствиях. Уйти вряд ли удастся.
Отель был довольно дешевым – трехзвездочным, на окраине, но близко к береговой линии.
Миновав фойе, где он скользнул взглядом по девушке с книгой, он направился за стрелочкой к светящейся надписи «Restaurant», которая чередовалась со словом «Bar». Дверь была приветливо распахнута. Прошел через фальшивую водяную завесу, где роль капель играла холодная плазма и ее отражения. Внутри было чисто, и имелся даже живой бармен – с виду апатичный угольно-черный ямаец во фраке, с ярко-синей шевелюрой и бакенбардами протиравший бокалы быстрее, чем средний робот. Максим заказал себе коктейль «Черный русский». Не условленный, а первый попавшийся в засветившемся рядом с барменом списке. В обычной жизни Рихтер по питейным заведениям не ходил, хотя знал, что его не свалят даже две бутылки водки. Генетика. Но травить себя ради сомнительного удовольствия на время стать идиотом… может только идиот.
И пока бармен смешивал напиток на основе водки и кофейного ликера (в Европе на его месте почти наверняка оказалась бы машина, кроме разве что элитных заведений, но здесь, видимо, рабочая сила была дешева, а устройства часто ломались от влажности), Максим огляделся.
Помещение ресторана, который от бара отделяла полупрозрачная стена, выглядело дорогим и старомодным, с деревянной отделкой и картинами британских маринистов, но это была иллюзия. Как и морские обитатели – скаты, угри, акулы, которые суетились за стеклянной стеной, совсем как в Лондонском океанариуме. Если отключить Д-реальность, многое из этих декораций исчезнет. Так он и сделал. Оказалось, что не только трехметровое чучело меч-рыбы на стене ненастоящее, но и вместо музыкантов, исполнявших регги со сцены, была синяя стена.
Зато воздух, который закачивался с улицы, нес с собой настоящие запахи моря и вечера, и за это заведению можно было многое простить.
Здесь, в погруженном в приятный полумрак зале, поддерживалась самая комфортная температура. На улице рубашка не липла к телу только потому, что, как и любая одежда премиум-класса, была «умной». Попав в кондиционируемое помещение, она сразу перестала охлаждаться.
Надо скорее проходить акклиматизацию, подумал Максим. В Мексике будет еще жарче, а вдали от берега – наверняка еще и душно.
Когда она подошла, ему вспомнились фильмы шестидесятых годов прошлого века про Джеймса Бонда. Он не удивился, что связным оказалась девушка, к тому же симпатичная. Это как раз-таки было ожидаемо. Удивительным было другое. Что он вообще здесь оказался.
Книга была все еще при ней.
– Это не вы со мной разговаривали? – спросил Максим сразу после обмена формальными любезностями. – В Сети?
– На этот вопрос я не отвечу, – яркая брюнетка в не очень подходящем ей строгом наряде не отвела взгляда, выдержав игру в гляделки. Она явно была уверена в себе, куда больше, чем он. Или же притворялась, но очень качественно.
– Понятно. Ты действительно перечитываешь «Сад расходящихся тропок»? Или твоя книга – это знак, как в шпионских фильмах? – спросил он, указав на томик аргентинского писателя. Едва ли уместный в этом заведении.
На «ты» Максим перешел мысленно, потому что в английском, на котором они общались, это сделать проблематично. Но его родным языком были немецкий, на который наложился выученный в детстве русский.
– Нет, – ответила она без усмешки, – Я просто думаю о многомерной вселенной всегда, когда встречаю новых людей. Или расстаюсь с ними. Как раз такая бифуркация нам предстоит.
– Кому из нас?
– И нам, и этому миру. А как тебе «Сто лет одиночества», Макс? – его визави пригубила свой напиток. С виду апельсиновый сок, что ломало образ роковой дамы. Тут больше подошло бы вино, красное, как кровь. Или «Текила-санрайз», который на сок очень похож. Но Рихтер был уверен, что у нее все-таки orange juice.
– Так себе, – честно сказал Максим, потому что врать не любил даже в мелочах. – Не люблю магический реализм, как и фэнтези. Небывальщина. Я даже Булгакова не люблю, хоть мне его вся российская родня рекомендовала. Больше нравятся Горький, Шолохов, Золя, Флобер, Стейнбек…
– О, у тебя есть родня в России? Ах да, помню. Как-нибудь расскажешь. А писатели-реалисты… я ничего против них не имею. Но это только одна из граней. Мир гораздо шире. Ну а фантастов ты читаешь?
– Конечно. Беляев, Ефремов, Стругацкие, Азимов. Чайна Мьевиль. Это из старого. Из нового Роджер Алиссон, Ляо Сунлин, Григорьев.
В ее глазах за круглыми старомодными очками, делавшими ее слегка похожей на сову, сверкнул интерес. Она пригубила сок.
– Тогда вот, послушай, – девушка закрыла книгу Борхеса, и с полузакрытыми глазами произнесла. – Он верил в бесчисленность временных рядов, в растущую, головокружительную сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен. И эта канва времен, которые сближаются, ветвятся, перекрещиваются или век за веком так и не соприкасаются, заключает в себе все мыслимые возможности. В большинстве этих времен мы с вами не существуем; в каких-то существуете вы, а я – нет; в других есть я, но нет вас; в иных существуем мы оба.
– Было штук пятьдесят сериалов на эту тему. И это еще до вирок. Твое здоровье, – одним глотком Рихтер осушил ровно четверть стакана, – Не стал смотреть дальше первой серии. Пусть что-нибудь новое придумают.
Возможно, это прозвучало чуть резко. Но такт никогда не относился к списку его достоинств.
– Это не банальность для 1941 года, – насупилась Софи, став похожей на сердитую птицу.
– Тогда мысли людей были заняты другим. Даже у нас, в Латинской Америке. А тебя правда назвали в честь императора?
– Нет. В честь героя одной книжки.
– И что он делал?
– Боролся за свободу. Попутно вороша муравейники. И взрывая общественные здания.
– Кажется, я поняла, о ком ты, – улыбнулась она. – Да, ты похож. Ты тоже ранимый и тонкий, хоть и притворяешься солдафоном. Может, более зрелый, чем Максим Каммерер. Но тоже подросток в теле мужчины. Эрнест Хемингуэй.
– Ты ошибаешься.
– В любом случае, тебе будет трудно. Что ты знаешь о Мексике… не из рекламных буклетов?
– Читал Сеть. Понял, что весело тут у вас, – произнес Макс, прошедший обстоятельное знакомство с фактами… хотя все эти факты могли быть из разряда «британские ученые сообщили».
– Я хочу дать тебе еще несколько дружеских советов. Знаю, в Европе некоторые ставят себе импланты. Там власти смотрят на это сквозь пальцы. Если у тебя есть такое, не говори. Кроме медицины и мелочей вроде зрения. Тут популярны идеи пуризма. Чистоты творения Божьего.
– Лучше бы чертовы луддиты заботились о чистоте в своем дворе… И мылись почаще. Нет, я чист. Только хрусталики и зубы поправил.
– Это хорошо. У нас люди простые. У тех, кто из деревень, много предрассудков про киборгов, демонов, полулюдей-полумашин.
Рихтер невольно рассмеялся.
– Это не от древних традиций идет. Это довольно свежая фобия в мозгах. Рожденная из фильмов ХХ века и комиксов. И вирок. Все это бред. Я скучный обычный человек, как и все, кто служит в Корпусе. Куда более обычный, чем богатые типы в мегаполисах. У меня нет никаких суперспособностей, кроме занудства. Умею воевать, но и тут звезд с неба не хватаю.
– Я поняла тебя. О чем ты еще должен знать… Кое-где в Мексике есть предвзятое отношение к домашним роботам. В некоторых районах на человека, который держит такое дома, могут смотреть косо, если это не мелкая «черепашка». Ты понял, о чем я говорю.
– Ясно. Не любят тех, кто живет с гиноидами. Я их понимаю. Меня самого эта южно-азиатская мода на искусственных женщин пугает.
Похоже, она поняла его фразу неправильно.
– О! И еще, если у тебя нестандартные сексуальные предпочтения… не говори об этом на каждом углу. У нас в городах люди широких взглядов, всякие, но среди повстанцев популярен мачизм. Хоть это и глупо. Но помни, что там, на материке – не Голландия и не Штаты. Были случаи у волонтеров из Западной Европы…
– У меня никаких особенностей, «peculiarities» нет, – произнес Рихтер, гадая, шутит она или издевается. – Я скучный традиционал во всем.
– А в Бога веришь?
– Ну, во всем, кроме религии. Честно говоря, нет.
– Про религию можешь просто не заострять. У нас много атеистов, но есть и те, кто их очень не любит. Особенно если они ведут себя нагло. Ну ладно, твой вводный инструктаж окончен. Теперь езжай в старый город, сходи куда-нибудь, выпусти пар. Сегодня – один. В дороге почитай вот это.
Она перекинула ему несколько файлов. Файлы оказались зашифрованы.
– Пароль ты найдешь, если не дурак. Ладно, у меня дела. К двум ночи будь в отеле.
С этими словами София его покинула, велев «осмотреться, но далеко не уходить». И он решил взглянуть на известный курорт, прогулялся по аллеям под сенью пальм и гикорий. Столица маленькой Ямайки была ярким городом, с ночной жизнью ничуть не хуже мегаполисов Европы и Северной Америки. Как все главные города схожи, так и все тропические курорты напоминают друг друга, если смотреть на содержание, а не на оформление. Настоящая разница видна только в забытой глуши.
К цветам, которые в изобилии росли вокруг, Макс остался равнодушен, просто отмечал про себя буйство красок. Ему понравилось, что никаких вырвиглазных футуристических зданий тут не было. Он любил прогресс, но не «будущее ради будущего». К чему нужны эти фрейдистские небоскребы? Разве что как памятник тщеславию.
Но тут скайскрейперов по сути и не было. И почти весь город являлся свободной от автомобилей зоной и купался в возобновляемой энергии, которая уже давно была не альтернативной, а основной для половины человечества. Загвоздка была только в том, что мало кто был собственником «своего» генератора.
Кипящей на континенте революции тут не было видно. Разве что яхт и кораблей на рейде стояло меньше, чем он видел, прогуливаясь по этим же пляжам через Сеть в прошлом году. Город патрулировала безоружная полиция в тропической форме. Выглядели копы такими сонными, будто ничего подозрительного тут не может произойти. Райский остров посреди надвигающегося ада. Глаз бури. Впрочем, и вся метрополия – это не Мир Полдня, а мир застывшего пляжного вечера. Мир тусовок и микро-субкультур, «квантового отжига», где кайф и генерация идей – главное, что осталось человеку.
Ключ от номера она переписала себе на чип и ушла.

Это уже потом он понял, что на острове существовало что-то вроде «водяного перемирия» из «Книги джунглей» Киплинга. И элитам, даже контрэлитам, нацеленным на взятие власти, была нужна тихая гавань. К этому, возможно, могли иметь отношения и соседние Каймановы острова с давними оффшорными традициями. Но во все детали таких схем людей уровня Макса никто посвящать не собирался. Говорили разное. Про контрабанду и торговлю запрещенным товаром, даже людьми, «целиком и по частям». Но кто верит на слово официальным новостям?? Только тот, кто верит первому встречному анонимусу в Сети.
А пока ему надо срочно решать.
И нельзя посоветоваться с Помощником. Это тебе не покупка мобиля и не выбор курорта на две недели. И не знакомство на одну ночь. Помощник такие сложные моральные коллизии не потянет.
В тот вечер он вел себя как скучающий турист. Смотрел рекламу. В ней было неожиданно много иероглифов. Корейских, японских и масса китайских упрощенных. Видно, в городе большая диаспора. Речь он слышал тоже разную, не только английскую с местным забавным акцентом.
Пролистывал чужие айденты. И, конечно, не увидел ни у кого политических лозунгов. Зато многие писали о своих планах на вечер – «пляж и регги до утра». Будто в параллельный мир попал.
Проезжая мимо поворота на аэропорт, Рихтер с трудом отогнал мысль о том, что сейчас у него последний шанс отступиться, вернуться. В тот самый мир, который пьет и гуляет. Не возвращаться в отель, а сесть на дирижабль до Северной Америки. А потом первым рейсом джета обратно в Лондон, назад к мирной жизни. Пока воздушные суда еще летают без задержек. Он чувствовал, что это ненадолго.
Можно было просто послоняться по острову, как Рихтер любил – в одиночку, один на один с природой. Ямайка достаточно богата, чтобы иметь тщательно сохраненные экосистемы, вроде мангровых лесов на побережье. Здесь они смотрелись органично. В Берлине, Париже и Праге были такие же, но укрытые куполами, и экосистема джунглей могла там соседствовать с Арктикой и среднеазиатской пустыней.
Но Софи была категорична – из Кингстона ни ногой. Ее товарищи способны перехватить его даже в аэропорту или в порту, или просто при пересечении границы страны прибытия. Он ведь уже много знал. А могли перехватить и их антагонисты.
«Интересно, что тут делают с предателями? Что с ними делают в Корпусе, я примерно знаю. Можно получить от пятнадцати лет до пожизненного».
Нет, дело не в страхе. Просто Максим не привык что-то бросать на полдороге.
Вспомнил народную песню, которая на самом деле была сочинением одного советского поэта: «Ах, куда ты, паренёк, ах, куда ты? Не ходил бы ты, Ванёк во солдаты. В Красной Армии штыки, чай, найдутся. Без тебя большевики обойдутся!».
Есть люди, посвятившие себя Богу, подумалось ему. А кто-то должен посвятить себя человечеству. Нет. Даже не человечеству. Разуму. Человечество может превратиться во что-то иное. А разум вечен. Поэтому… жребий брошен.
Всё. Дорожка в саду расходящихся тропок выбрана. Возврата не будет.
…Софи пришла только под утро, предупредив коротким сообщением в два часа ночи. Очень мило с ее стороны. Это чтобы он не подумал, что ее убили, а он на очереди. Вид у нее был усталый, в профиле была изображена стилизованная шкала энергии, показывающая почти полный разряд батареи. Ох уж эти любители метафор.
Но вместо того чтобы вырубиться спать, они очень долго говорили.
– А у вас там правда есть культы с жертвоприношениями? Вудуисты и прочая хрень? – спросил ее Макс, вспомнив ролик о рекордном росте продаж кукол вуду. – Я не понимаю, как все это может жить… когда человек уже ступил на Марс.
– Культ вуду? Это сказки массовой культуры. Его давно нет. А вот культ пало майомбе, вера в духов-энкиси – прекрасно существует.
Рихтер уже успел прочитать ее файлы. Пароль: «революция», причем по-русски.
Там было много интересного. «Во время ритуалов используют части тел животных и людей».
– Мы недавно накрыли отделение этой секты в пригороде Канкуна, которое возглавлял колдун, чьим покровителем был Кадьемпембе, – произнесла Софи. – Это падшее божество, перед которым христианский дьявол просто котенок. Его боятся сами культисты-палерос. Я, конечно, ненавижу сатанистов, но все бы ничего… да только они еще помогали «матадорам». И не одной ворожбой, а и денежными пожертвованиями. Это нельзя было оставлять. Мы забрали его, отвели в комнату без окон и там показали, что есть сила куда более мощная и инфернальная, чем их божок. А утром выкинули на дороге, еще живого, как предупреждение остальным. Больше этих культистов никто не видел.
– Значит, ваша магия оказалась сильнее, – усмехнулся Рихтер.
– Верно. Ты уверен, что не хочешь уехать обратно, Макс? У нас кровь лилась еще задолго до Кортеса. И она пропитала землю, удобрила ее, и на ней из костей погибших героев выросли люди, чьи души сейчас горят жаждой борьбы и никогда не смирятся с рабством. Ты много знаешь про Мексику под властью президента Родригеса? Точнее, директората «PP».
– Только то, что есть в открытом доступе. И то, что мне прислала ты.
– И что ты об этом думаешь?
Факты говорили о том, что двенадцать лет назад, после поражения центристов на выборах, новое правительство официально объявило программу санации экономики, которая страдала от пятилетней рецессии. А неофициально Директорат «Pyramid Products, inc.», компании, которой отдали на откуп целую страну, разделил ее на три сектора: сектор для проживания населения, промышленная зона и сектор для туристов. В секторе для туристов был рай и витрина, которую видели гости страны. Представители «золотых» 10 %, живущие там же, не заметили никаких изменений, их жизненная среда стала только безопаснее и экологичнее. Зона проживания населения – чистилище для закредитованного среднего класса – включало в себя большинство городов. Никаких стен по периметру. Отсюда можно было уехать… но куда? Разве что покинуть страну. Промышленная зона и прилегающие к ней районы с недавно построенным «социальным» жильем, арендуемым или выделяемым администрацией мегафабрик, могли бы считаться адом, но там платили за работу неплохие деньги, поэтому и отсюда никто не бежал. Но переход из нее в зону для проживания существовал только для местных резидентов – тех, кто жил там до реформы, – а для остальных по электронным пропускам. И обратный переход тоже. Земля здесь была в собственности компании. Доступными для всех оставались только общественные здания, пути сообщения и часть парков и лесов. В сектор для туристов мог попасть любой – потратить деньги и вернуться домой. Оставаться там дольше, чем на несколько дней, могли только обслуга отелей или местные жители.
А были еще трущобы – даже не ад, а место за гранью обитаемого мира.
Как бы то ни было, экономические показатели следующих десяти лет считались позитивными. Бюджетный дефицит был преодолен, а государственный долг снизился в пять раз. А больше ничего внешний мир не интересовало, у него хватало своих проблем. И только последние несколько лет система начала хромать.
– Я еще не понял, как все это работает, – Рихтер потряс головой. – Это китайская модель?
– Сингапурская. Ее сейчас широко вводят. Ну и, конечно, все оформлено как решения советов директоров компаний, местных муниципальных властей и подзаконные акты. Не придерешься. А еще через ценовую политику и кредитный рейтинг. И, конечно, эти правила по-разному действуют на тех, кто беден и кто богат. Крупная рыба всегда рвет сеть, в которой мелкая застревает.
Внезапно Софи замолчала. А когда заговорила, тон ее сменился, и из панибратского стал серьезным и жестким:
– Зачем ты сюда приехал, Макс? Тут не игра. Тут война. La guerra.
– Да я знаю, что не фестиваль песен, – прервал ее Макс. – Софи, может, уже хватит?
– Нет, не хватит, – она рассмеялась грудным хрипловатым смехом. – Мне нужны ответы. У тебя что-то случилось в жизни? Ты хочешь умереть героем? Были у нас такие. Многие приезжали… но не выдерживали и недели. Ломались. Обычно мы успевали отправить их назад… но некоторые получили, что хотели. Правда, и других подставили.
– У меня все хорошо. Просто не хочу жить для себя, когда в мире творится зло.
– Оно всегда творится, – произнесла она с придыханием. – Такая уж у зла природа. Зло – творческое начало в этом мире, потому что ты знаешь, кто его князь. Это добро на Земле пассивно.
– Не очень по-христиански звучит.
– Да нет, вполне. И ты, значит, хочешь забыться, окунувшись в пучину? Ты не в кровь окунешься, а в основном в дерьмо. Его из человека за всю жизнь выходит больше, чем крови, – она снова рассмеялась каким-то демоническим смехом.
– А хочешь, я отвезу тебя в бывшее полицейское управление в одном из освобожденных городов? Там сейчас окружной штаб el Comité de Emergencia. Нашего Чрезвычайного Комитета.
– Зачем?
– Покажу кое-что. После чего ты, возможно, сядешь на один из последних самолетов и вернешься к себе в Европу.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Макс, хотя и сам догадывался. – Немного BDSM? Думаешь, я такое не видел? Наивная.
– Может, и видел. Но ты считаешь, что это прерогатива плохих людей. Видишь ли, иногда, чтобы узнать что-то важное, даже хорошим ребятам приходится делать неприятные вещи, – она захлопала длинными ресницами. – Иногда пленных мучают, представь себе. Нет, фильмы Уве Болла им не включают, но любые другие пытки случаются. Есть, конечно, фармакология, есть нейроскопия. Но когда времени мало – лучше старых добрых клещей, плоскогубцев и провода под током ничего не придумали. Или просто избиения до состояния бифштекса.
Он посмотрел на нее еще раз. Неужели эта девушка могла кого-то истязать? Или она просто издевается над ним, проверяет, есть ли в нем слабина?
– Рихтер, Рихтер, – она произнесла его фамилию, словно проверяя немецкое слово на вкус. – Это значит «судья», ведь так?
Он кивнул.
– А ты был женат?
– Раньше я думал, что да. Но скорее нет. Эй, это не имеет отношения к делу!
– Имеет. Как на суде, здесь имеет значение каждая мелочь. Почему ты ушел из Корпуса мира, Макс Рихтер?
– Не хотел стрелять в народ.
– Все так говорят. Настолько, что это уже стало мемом. А потом оказывается, что они шпионы. И их приходится вешать с табличкой «Он не хотел стрелять в народ». И безглазым смайликом в конце.
– Ну ладно. Начистоту. Я пошел в Корпус не потому, что верил в какие-то идеи. Просто чтобы заработать на жизнь, потому что потерял работу летчика. Я вместе с одной женщиной хотел расплатиться с мортгейджем… то есть ипотекой. Просто я не ожидал, что придется убивать не только террористов. Нам говорили, что после нового года нас, десантников, направят на переподготовку. Ходили слухи… о переходе на новый режим несения службы. Об упрощенном правосудии. Отмене общественного контроля. И даже о том, что людьми после этой обработки мы больше не будем. Короче, можешь считать меня тем фрицем, который переплыл на советскую сторону в сорок первом году.
– Фрицем, значит? – она усмехнулась. – Я ценю твою честность. Ты умный и хороший. А еще высокий, мускулистый, симпатичный. Последние пункты более важны в нашем мире, чем первые два. Женщины таких любят. Чего ж тебе не жилось? Был служебным псом мировой олигархии. И вдруг решил сорваться с привязи. Плохо кормили?
– Нормально кормили. Просто хочу воевать с фашистами не на одной стороне, а на разных… Да блин, твою мать!
Макс стукнул кулаком по пластиковому столику, оставив на нем вмятину, которая за какие-то пять секунд полностью заросла.
– Даже если бы я принял дозу героина, напился, завернулся в полковое знамя и изнасиловал жену командира… вроде у него была жена, если я не ошибаюсь, а не другое… даже в этом случае… – он не договорил, сбился, и продолжил, только переведя дыхание, – и в этом случае у меня было бы куда пойти. Раз я пришел к вам, а не подался в наемники компаний, где за риск платят… может, стоит дать мне шанс и прекратить трахать мозги?!
– Да что ты можешь знать про траханье мозгов? Раз уж не был женат по-настоящему?
– Софи, прекрати, – сказал он ей, как нашкодившей девчонке. – Или я за себя не ручаюсь.
– И что ты сделаешь? Отшлепаешь меня? Скорее я тебя застрелю, – на лице у нее не дрогнул ни один мускул, но Рихтер подумал, что в этот момент на него может быть направлено любое количество глаз и оружия.
– Тогда я встану и уйду. Можешь стрелять в спину. Но все это дерьмо я слушать не хочу. Я понимаю, что революции в белых перчатках не делаются. Кто-то должен быть и карающим мечом, и Авгиевы конюшни чистить. Но ноги об себя вытирать не позволю. Даже если это дурацкая проверка.
– На словах вы все понимаете. А вот на деле… уже третий такой же чистенький мальчик… швед… сбежал на вторую неделю. После рутинной операции возмездия. Даже без серьезного «замеса». И оказался в СПБ. И наверняка там «запел» по полной программе. У них все запоют. Я… знаю это… не по рассказам, Макс, – она замолчала. – Ты думаешь, с чего я вообще в это ввязалась? Я тебе потом расскажу. Так вот. Легко сбежать. Особенно если разочаровался в нас и понял, что вблизи мы совсем не такие герои в белых масках и сомбреро. Как сеньор Зорро, чье настоящее имя дон Диего де ла Вега.
– Зорро носил черное, – возразил Рихтер. – И у него не было сомбреро. А я приехал сюда не для глупостей. И не потому, что у меня начались какие-то проблемы. Я был счастлив и всем доволен. Просто я хочу помочь. Только и всего. Здесь я нужнее.
– А почему именно Мексика, Макс? Почему не Ирак? Не Россия? Не Сербия? Не Казахстан? Там тоже восстания.
– Ну… я атеист, и с клерикалами мне не по пути. И восточные общества я не понимаю, слишком далек по ментальности. Это по поводу сербских четников и иракских моджахедов. Что касается России… с которой моих предков кое-что связывает… я тебе честно скажу, что я думал об этом. Там были славные революционные времена. Но дело в демографии. Когда-то это была страна молодых неграмотных крестьян. Теперь Россия, как и вся Европа, – край уставших ворчливых стариков. Слишком умных, чтобы отдавать за что-то свою жизнь. Считающих калории и аккуратно платящих кредиты.
– Я поняла. Не буду больше пытать. Так вот, у тебя последний шанс уйти достойно, сеньор Лис. После этого… или с позором, или в гробу. А может, ты думаешь, что ты Бэтмен? Или для тебя это просто вирка?
– Я же не псих.
– Тогда ты должен понимать, за что мы сражаемся. Это последний бой за справедливость и свободу. Если проиграем, в мире будет цифровой концлагерь, который опробовали в Китае еще в двадцатые годы. И он показал себя успешно. На Западе теперь думают, что это и есть «коммунизм». Так вот, это не коммунизм. Это корпоративное рабство под разными вывесками. Просто если в Китае или прежней довоенной КНДР людей отправляют делать, что нужно, напрямую, то на Западе… включая Мексику… и до Родригеса тоже… их выдавливали в нужную сторону с помощью мягкой силы и денег. Например, ввели налог для тех, у кого нет постоянной работы. Или грабительские тарифы за энергию. Или штрафы за антисанитарное состояние недвижимости. И сразу нужные районы сделались свободными от бедняков. Еще были штрафы за отсутствие надлежащего ухода за детьми… которых в случае чего могли изъять. Штрафы за неотчисление страховых выплат… то есть за безработность! Это было и раньше, Мануэль просто пошел в этом до конца. Совсем как в Китае у нас не стало… Но рейтинг применяется теперь по всему миру. Тому, у кого он низкий, многие товары можно купить только вдвое дороже, а кредит взять под проценты в три раза выше. Что вы, никакого тоталитаризма! Поездами, дирижаблями и джетами могут пользоваться все. Просто кому-то дорога обходится процентов на сто двадцать дороже, потому что основная часть стоимости – страховка. А они неблагонадежны. И все законно! Вот в таком «раю» мы жили. Распознавание лиц всюду и везде. Муха пролетит, и у нее анфас и профиль сверят с картотекой…
– Я понимаю. И все равно это не совсем ад, – Рихтер всегда любил точность, даже если приходилось немного побыть адвокатом дьявола. – Я читал статистику по смертности, продолжительности жизни, питанию. Были времена куда тяжелее и грязнее.
– Но подлее вряд ли были! – вспыхнула девушка. – Ну да, не ад, а чистилище. Худо-бедно, но живем. Но раньше еще можно было объяснить нищету и насилие отсталостью технологий. А теперь у человечества нет никаких причин так жить, кроме жадности некоторых скотов. Наше время для стран периферии – это чистилище. Но если провороним шанс и нам перепрограммируют мозги, оно может стать адом для будущих поколений. Навечно. А мы должны выбраться из него в рай, который мы построим на обломках цифровой тюрьмы. Я могла бы тебе рассказать еще больше. Например, про то, какие сообщения мы перехватили. И какое оборудование с корабля под либерийским флагом попало к нам в руки. Они просто не успели его развернуть. Больше я тебе пока ничего не скажу. Так ты с нами или просто пришел посмотреть?
У Софи явно имелась способность к долгим и страстным речам. Слушать ее было приятно – у нее был голос киноактрисы, и Рихтер чувствовал, что ее слова льются ему в мозг, как тихий прохладный поток. Он не до конца верил этим чудовищным прогнозам. Самое плохое редко сбывается, как и самое хорошее. Но все равно, был скорее согласен, чем нет.
– Я готов воевать. Они… ваши власти, совсем с катушек съехали. Убивают в открытую. «Матадоры». Такого раньше не было. Даже на опереточный суд время не тратят.
– Да, не было, – согласилась она. – Поэтому нам нужны все силы. Даже те, кому мы не можем полностью доверять. Проверить тебя на старинном детекторе лжи?
– Валяй.
– Уже проверила, – улыбнулась Софи… а точнее, субкоманданте Торрес (ох и любят никогда не служившие мятежники присваивать себе звания!). – Детектор у меня в глазах. Поздравляю, вы приняты с испытательным сроком, товарищ Максим Рихтер. Я поручусь за тебя. Но не подведите меня. Благословляю на борьбу за счастье пролетариата.
– Я вижу, у вас тут легко совмещаются религия и учение Маркса-Энгельса.
– И в чем они противоречат, хотела бы я знать? Иисус был первым анархо-коммунистом…
– А Иуда первым капиталистом.
– Не шути так. В Библии еще в Ветхом Завете описаны деньги, задолго до прихода Сына Божьего в мир.
– Прости, для меня древнесемитские мифы значат не больше, чем древнегреческие или скандинавские. Там даже веселее – все пьют, дерутся и спят со всеми. Но если тебя это обижает, не будем больше об этом говорить.
– Твои взгляды еще могут помениться на сто восемьдесят градусов. Если, конечно, тебя не убьют. Как говорили в одном старом фильме: «Сатана рассуждает, как человек. А Бог мыслит вечностью». Для меня нет противоречия между верой в Создателя и борьбой за светлое будущее, которое Его Сын нам обещал. И в этом я не согласна с Леоном Ванцетти. Я скорее на стороне Теологии освобождения.
Где-то уже Макс слышал о Леоне Ванцетти и про эту ветвь теологии читал, но не стал развивать тему.
Тем более что им, как оказалось, нельзя было дальше оставаться в отеле. Как сказала сеньора… точнее, товарищ Торрес, в городе и на всем острове полиция бездействовала, купленная на корню, хоть и неясно, кем. А может, не просто бездействовала, а стирала архивы и паковала вещи. Но можно было ждать полувоенных карателей, рыскающих в поисках «красных». По словам Софи, один из членов ее ячейки не явился на встречу. Точнее, теперь уже их общей ячейки. Этим и было вызвано ночное опоздание. Тот человек должен был помочь с документами для проезда на континент. Теперь ей придется это делать самостоятельно.
Из отеля «Президент» они поехали на ее китайском электромобиле Xiaomi через весь город, центр которого сиял яркими огнями рекламы. Конспиративная квартира находилась в пригородном районе, построенном на осушенных болотах, – это был кондоминиум среднего класса, в котором большая часть жилой площади сдавалась туристам и временным гостям острова. Всю дорогу они разговаривали, изображая парочку, познакомившуюся через приложение для отношений. Это было несложно. Тем более, Макс не исключал того, что им придется как-то упрочить свою «легенду».
Девчонка была что надо. Нет, он знал, что не станет ее «клеить» специально. Он не для этого пересек океан. И их встреча не была любовным свиданием. Но Рихтер не знал, сумеет ли он отказаться, если она первой проявит инициативу. Возможно, он поступил бы, как любой нормальный свободный от обязательств мужчина. Но это просто инстинкты. Умом он понимал, что это может навредить.
Прежде чем Рихтер сошелся с Эшли, он сменил несколько подружек, и со всеми расставался сам, когда расхождения жизненных позиций становились невыносимыми. Эшли была первой, которая бросила его по своей инициативе. После расставания и до бегства он ничего, кроме двух кратковременных знакомств во Флирт-реальности, себе не позволял. Его раздражало, что сеть постоянно предлагала ему партнерш среди женщин из полиции и даже Корпуса мира, хотя он был прекрасно осведомлен о том, какой на его бывшей службе контингент.
Вечер пролетел незаметно. Дом был все-таки отчасти «умный», и пока автоматическая кухня готовила им несложный ужин, Софи ввела его в курс дела, рассказав о мексиканской политической кухне, на которой сорвало крышку с котла. Она держалась очень свободно, и это говорило о том, что прослушки в квартире нет. А если и есть, то слушают только сами повстанцы.
Во время разговора Макс почувствовал себя VIP-персоной. Вряд ли они встречали так каждого добровольца. Понятно, что не слишком много офицеров Корпуса перебежали к повстанцам из Авангарда. Может, он вообще первый.
Никакого членского билета ему не выдали, с оформлением придется подождать до прибытия на материк. Но с этого момента он считался принятым. А еще Максим узнал, что вступает именно в «Авангард», а не в Союз Освобождения Земли, как раньше думал. И отношения «Авангарда» и СОЗ, похоже, были натянутыми. Софи дважды уточнила, что функционеры СОЗ не будут иметь над ним власти. Рихтер был этому рад. Чем меньше бюрократов, тем лучше, неважно, системные они или оппозиционные.

Они говорили обо всем, как старые друзья. От политики до отношений между полами.
– Что бы там ни говорили феминистки, объективация – это не только черта мужчин. Просто женщине от мужчины нужны ресурсы, а мужчине от женщины нужна сама женщина.
– Эх ты, философ, – рассмеялась она. – Нежность и тепло – это такой же ресурс. И он сейчас в дефиците. Гораздо сильнее, чем золото, нефть и газ.
– Золота еще много. Нефти и природного газа тоже завались, на глубине. Только шизанутые экологи добывать мешают. Есть шельфы. Антарктида. Есть сверхглубокие шахты. А вот бериллия, индия, селена и теллура… их маловато. Как и пресной воды, в пересчете на тех, кто пропускает ее через свой организм.
– Ну ладно, на сегодня хватит, – внезапно сказала девушка, поднимаясь со стула. – Ты устал с дороги. Я приму душ… тут воду, кстати, получают с опреснителей, поэтому для местных она дорогая… И спать. И ты ложись. Надеюсь, тебе понравились конфеты.
С этими словами она вышла. Через минуту Макс услышал звук льющейся воды. Душ был старой модели. Новые не шумели.
Конфеты как конфеты. Круглые. Кокос, нежный крем и миндальное ядрышко внутри. В зеленой и желтой прозрачной оболочке. Память вдруг включилась. А ведь она не съела ни одной желтой во время разговора. Только зеленые.
Чепуха. Хотела бы убить – сделала бы это давно. Он должен доверять этим людям. Выбора нет. К тому же Софи показалась ему милой, идейной и честной.
«Но именно такие идейные и убивают».
Как только девушка вышла, Рихтер огляделся. Обычная минималистская спальня. Никакой символики и личных вещей. И, судя по другим комнатам, куда он мельком заглянул, это была с виду обычная съемная квартира для молодой семьи – две спальни, гостиная, кухня. Чисто и опрятно, но ничего, что позволяло бы идентифицировать тех, кто здесь бывает.
Дверь вдруг бесшумно отворилась.
– Кое-что забыла тебе сказать, – словно смущаясь, произнесла Софи. – Хорошо, что ты дождался. У меня есть для тебя сюрприз.
На ней был старомодный купальный халат, совсем не вызывающий в голове порочных мыслей. Пояс туго завязан. Он подумал, что она пришла по делу. Но по контрасту с одеянием ее голос был таким, который заставляет сердце биться чаще. Безошибочно идентифицируемый сигнал самки самцу, имеющий всего одну интерпретацию.
И в этот момент освещение в комнате изменилось. Стало менее ярким, приглушенным. Очертания комнаты показались слегка размытыми, а их силуэты, наоборот, – подчеркнутыми, выхваченными из тьмы. Только он успел подумать об этом, как она сделала шаг ему навстречу.
Никаких миражей, никакой голографии. Он знал, что некоторые любят, когда спальня внезапно превращается в джунгли или полинезийский пляж. Но это такая же пошлость, как миллион свечей и сердце из роз.
«Какие на хрен розы? Я вижу ее впервые в жизни. И мне не восемнадцать лет!».
– В жизни имеет значение только то, что остается навсегда… или то, что приносит удовольствие, – сказала она, обхватывая его шею. Халат упал к ее ногам, и это движение явно было не случайным, а отточенным.
Все, что произошло потом, он помнил очень хорошо, хоть и говорят, будто особенность воспоминаний о виртуале в том, что они эфемерны и иллюзорны. Но нет. Мозг большинства людей не делает разницы между вымышленными и реальными воспоминаниями. Даже запах ее духов врезался в память, оставил след.
– Положи руку на то, что любишь, – сказала она почти приказным тоном.
Макс положил руку ей на сердце. Приблизительно. Но это было ложью. Она ему нравилось, но говорить, что он неравнодушен к ней, было не просто рано, а ошибочно.
Она передвинула его руку ниже. А потом придвинулась ближе к нему.
«Если дама предлагает, джентльмену отказываться неприлично», – вроде бы в этих краях считали так.
Их танго продолжалось долго. В какой-то момент близости он вспомнил об Эшли. О том, как он так же обнимал ее, прижимая к себе. И глаза его подруги… или все-таки гражданской жены (как называли это состояние в пост-СССР)? – были полузакрыты. Он думал, что от удовольствия… Но вдруг увидел, как двигаются ее зрачки… Мисс Стивенсон читала через «линзы» рекламу или сообщение, чтобы не тратить время даром. И лицобыло таким скучающим и апатичным, что Максу захотелось оттолкнуть ее… но, конечно, он не стал отталкивать.
Странное дело. Тогда это все было вживую… но реальным казался именно виртуальный секс с незнакомкой, которую он видел первый раз, и которая, возможно, вела его на смерть как жертвенного барашка. Нет, он не относился к тем, кого риск распаляет. Но не мог не видеть – все это было более настоящим, чем многие дни и ночи его почти семейной жизни.
Внезапно Рихтер все понял. Понял, что те части тела, которые соприкасались с его ночной гостьей – могли бы даже не существовать. И все равно он бы чувствовал удовольствие. Фантомное, но такое же реальное, как фантомная боль.
Момент «погружения» в VR он даже не заметил. И это пугало не меньше.
«Как она это делает? На мне нет костюма, нет датчиков. И сенсорным гелем я не мазался. Когда я провалился в мираж?».
Макс не был пуристом, но не позволил бы наносить на себя коллоидный раствор из персептонов. Элементы искусственной нейронной сети – это, конечно, не нанороботы. Они неподвижны, не вырабатывают и не потребляют энергию. Только проводят сигнал.
Но этот сигнал – откуда бы он ни исходил – был им принят. И был очень приятен.
Он плыл в море блаженства, которое было очищено от всех полутонов.
Что осложняет удовольствие «в реале»? Необходимость себя контролировать. А здесь ее не было. Не было предела, жестко заданной финальной точки. Вернее, ее можно было задать самому. И уже возле этой точки он все понял. Конфеты. Хороший вариант синей и красной таблетки из «Матрицы». Подключение к периферической нервной системе. Напрямую. Растворение оболочки в желудочном соке происходит дольше, чем инъекция. Поэтому и был нужен разговор.
Еще одной особенностью было то, что даже отвлеченные мысли удовольствию не мешали.
«Историческая справка», – Максим представил себя, как ее читает скучным голосом теледиктор из прошлого.
«Нейроконтроллер для регулирования времени наступления оргазма признали изобретением года в 2047 году! – бубнил скучный человечек в костюме с галстуком. – Женщинам он позволяет ускорить процесс, мужчинам – задержать, каждому – поставить то, что ранее управлялась рефлексами, под контроль разума и воли. Любая пара может с помощью него синхронизировать то, что раньше почти невозможно было сделать одновременным. Так секс перестал быть сложной эквилибристикой, требующей самоконтроля, правильного настроя и эмпатии, а стал чем-то вроде приема пищи – гарантированным простым удовольствием. Но все это имело неожиданные последствия. Вскоре опросы показали, что для самых лучших ощущений партнер не требуется. Никакой. Наоборот, он мешает, требует к себе внимания, отвлекает словами или неправильными действиями. А простенькая программа и несложное периферийное устройство заменяют его полностью.
К 2050 году число людей, которые скончались от истощения в результате чрезмерного использования данного прибора, достигло ста семидесяти человек. Не так уж много на весь земной шар за три года, к тому же речь в большинстве случаев шла об использовании его вопреки имеющимся в инструкции противопоказаниям.
В дальнейшем мода на этот прибор слегка пошла на спад, но впоследствии он прочно вошел в повседневность для восьми-двенадцати процентов человечества. И многим парам помог вернуть радость от близости, восстановить уже почти разрушенные отношения. Трудно представить, что когда-то предки занимались любовью без данного software. Всемирной организацией здравоохранения девайс был признан безопасным, одобрен для профилактики сексуальных девиаций и нарушений. Большинство христианских церквей и религиозных объединений запрещают своим прихожанам использовать данный прибор под страхом наложения епитимии, осуждают данный прибор суннитские и шиитские ветви ислама, а Всемирная лига асексуалов внесла его в черный список устройств, провоцирующих людей на половую распущенность и иррациональное поведение.
В отличие от него, „Лотос“ – устройство для получения эмоционального удовольствия через непосредственную стимуляцию гипоталамуса, запрещено почти повсеместно и приравнено к тяжелым наркотикам. Количество смертельных случаев (подтвержденных) от его применения исчисляется тысячами в год, а число случаев десоциализации личности, потери работы, распада семей трудно поддается оценке.
Его ценители вливали в себя не эротические ощущения, а непосредственное счастье, уставившись в одну точку с блаженной улыбкой. Что они видели в этот момент? Разное. Чудесные пейзажи, прошлое или будущее, иные миры, космос и рождение звезд. Но чаще всего не видели ничего. А ощущали чистое блаженство, свободное и от интеллектуального, и от сенсорного компонента. И это блаженство было для них дороже, чем реальный мир. Конец исторической справки».

– Зачем это все? – спросил он, когда выплыл из блаженной неги. Она сидела в кресле, халат на ней был другой, шелковый с драконами. – Ты же не будешь говорить, что внезапно полюбила меня всем сердцем?
– Нет, конечно, дурачок, – сказала Софи и щелкнула его по носу. – Ты симпатичный. Но мне надо было расслабить тебя для проведения поверхностного дистанционного мнемосканирования. Есть и другие способы. Например, вещества. Или прямое подключение к коре. Через нейрошунт. С ним я считала бы все быстрее.
– Таких шунтов не существует. Для этого нужны лабораторные условия.
– Ты многого не знаешь. Допустим, это был бы не совсем разъем в голове. А разовый наноразмерный прокол и ввод контакта. Согласись, этот способ и наполовину не такой приятный? Ты, кстати, сразу понял, что это вирт?
– Почти. Слишком… безукоризненно. У живых людей так не бывает… даже с софтом. Но такой техники входа в VR я еще не видел.
– Этого средства еще нет на рынке. И, я надеюсь, долго не будет.
– Спасибо. Было… круто.
– Не стоит благодарности, – улыбнулась она. – Но, я надеюсь, ты понимаешь, амиго, что это ничего не значит. Мы просто друзья. У меня есть жених, и он тоже боец революции. Точнее, командир.
А это уже выглядело как угроза. Сначала провокация и сажание на крючок. Теперь подсекание рыбы и вытягивание лески. В разведке это называют honey trap.
– Друзья? – Максим чуть не покатился со смеху. – Интересное у тебя представление о дружбе. И твой жених разрешает тебе заниматься виртом с полузнакомыми мужчинами?
– Думаешь, ты со мной занимался? – София нахмурила брови. – Наивный. Это была программа. Наверное, я должна была выключить эту опцию… Извини, если жестоко. В этой стране девушка должна быть немного циничной, иначе ее поимеют не тогда, когда она этого хочет, а тогда, когда зазевается. Ты был даже не с моей аватарой, дружок. Но, как любой мужчина, не заметил, потому что на лицо не смотрел. А я католичка, хоть и социалистка. А вирт… вирт – это такой же грех, как настоящий блуд. Я исповедуюсь каждую неделю. И мы с Малышом Си помолвлены. Закончится война… если будем живы – обручимся. И родим четверых детей. А может, даже пятерых. И вообще… с чего ты взял, что это я выбрала тебе эротический сценарий? Я только настраивала систему на генерацию позитивных эмоций. А ты получил то, о чем фантазировал. Если бы думал в тот момент о другом – получил бы прогулку по осеннему лесу или беседу с Конфуцием за чашкой зеленого чая. Но все вы, мужчины, одинаковы. Такими вас создал Бог.
Он не нашел тогда, что ответить, просто пожелал ей спокойной ночи, отвернулся в стенке и вышел в Сеть, почитать последние сводки новостей. Девушка постояла немного и ушла в другую комнату. Он слышал только шлепанье ее босых ног. За окном шумел тропический дождь.
Даже тут, в десятке кварталов от берега, пахло морем.
Через пару минут Максим уже спал. Только утром, проснувшись еще затемно, он понял, что сканирование прошло успешно, и его никто не будет ликвидировать. Иначе бы это уже сделали.
Он встал, потянулся. В голову пришла мысль, что сейчас у него есть самый последний шанс соскочить с этого поезда. Просто уйти. Софи, должно быть, крепко спит в соседней комнате.
Но он совсем не удивился, когда спустя полминуты открылась дверь, и она вошла в комнату, абсолютно бодрая. И к сожалению, не просто полностью одетая, но снаряженная для дальней дороги. С ног до головы в джинсовых обносках на несколько размеров больше, чем надо, с броским, но нелепым макияжем и пепельными волосами, она выглядела девушкой из гетто. Даже цвет ее кожи стал темнее.
Должно быть, следила за ним, а может, отслеживала его параметры, включая церебральную биоэлектрическую активность.
– Откуда ты знаешь, что я встал?
– Это я тебя разбудила. Нет ни минуты, Макс! Одевайся. Они могут появиться в любую минуту. Ночью убили человека, который должен был сопровождать тебя до материка. Пошли. Машина ждет.
Вопросов Рихтер не задавал, хотя и чувствовал легкое раздражение. Слишком мало ему объясняли. Они выехали в порт, где сели на корабль, который гордо и символично назывался «Liberator». Это был не рейсовый паром из тех, что курсировали по Карибскому морю, и не скоростное судно на воздушной подушке, а старая ржавая развалюха с дизельным двигателем, которая непонятно как держалась на плаву. Такая вот яхта «Гранма», только идущая почти в обратном направлении.
С ними плыли пятеро чернокожих (двое из которых могли быть мулатами, так как их кожа была скорее «кофейной»). Ни один из них не сел в порту – первого забрали на побережье, а остальные и вовсе догнали вплавь остановившееся в ста метрах от берега судно и выбрались из воды на палубу, как диковинные рептилии.
За время пути свет в каюте несколько раз отключался, и тогда Максим видел, как глаза одного из них слабо светятся в темноте.
Босые, в одних штанах сидели они на койках, пили ром, играли в карты и вполголоса о чем-то говорили, косясь на них с Софи. Иногда их старший погружался в едва заметное, но знакомое Максу состояние, будто с кем-то обменивался сообщениями. Потом этот пожилой чернокожий отвернулся к стенке и еще какое-то время смотрел кино на маленьком экранчике. Рихтер узнал старый индийский ситком про короля Артура и рыцарей Круглого стола. Каждые десять секунд взрывы хохота сотрясали экран изнутри.
Конечно, публика подозрительная, и совсем не из-за цвета кожи. Максим был готов в случае необходимости защитить и себя, и девушку. Спать он не собирался. Нет, они не казались ему такими уж опасными. Вполне могли быть обычными мирными эмигрантами. Даже если у этих ямайских негров были проблемы с законом, это были не его проблемы. А для них двоих сейчас опасность представлял любой, в том числе тот, кто выглядел бы самым добропорядочным. Наверное, таких следовало бояться сильнее, чем тех, у кого есть свои резоны не связываться с властью.
В какой-то момент Софи уронила голову на жесткую дорожную подушку. Рихтер не заметил, когда его спутница заснула. Но проснулась она часа через два, и, привстав, выпила немного воды из пластиковой бутылки.
– Мне приснился сон, – услышал Макс голос девушки. – Будто я снова в отеле в Кингстоне. Вышла на балкон… и вижу, как на город со стороны моря идет волна. Вот она легко пересекает косу Палисадос, и у берега поднимается метров на сто. Вот она поглотила гавань и порт. Я смотрю… и вижу: черный прилив состоит не из воды, а из песка. Или даже пыли. И там, где он касается чего-то, все рассыпается в прах. Небоскребы падали, будто подточенные термитами. А потом оно добралось и до того места, где я стояла. Я уже думала увидеть черноту на себе и себя, рассыпающуюся в пыль. Но сон оборвался на самом интересном месте.
– Или в том месте, где твое сознание взбунтовалось и прервало опасный для психики сюжет, – предположил Максим.
– Может быть. Помню только черное небо без луны и звезд и подвижную черноту вместо земли под ногами. И в небе тоже клубились пылевые облака. В мире не было ничего, кроме этой пыли. Чепуха какая-то, да?
– Чего уж странного? Типичные апокалиптические картины, навеянные вирками. Такое снится даже детям.
– Я не играю в игрушки. Я читаю только книги. Бумажные.
– Странно, что не папирусы и не глиняные таблички, – усмехнулся Рихтер. – Но в книгах подобное тоже есть. У Станислава Лема – ты его наверняка читала. А я давно сплю без сновидений. С тех пор, как на службе меня…
Он осекся. Потому что понял – скажи он фразу полностью, к нему возникло бы много вопросов.
А ведь действительно… Сны исчезли после того, как он пролежал три дня в стационаре медицинской службы Корпуса мира. Незадолго до увольнения.
– На службе нам приходилось отдыхать предписанные правилами минимальные семь часов, – сказал он вместо этого. – И вроде бы, учитывая количество REM-периодов, должны были оставаться запоминаемые сновидения. Но их не было. Видимо, воинская служба слишком скучная и грубая вещь, и не располагает к полету воображения. Даже во сне. Давай, спи дальше. Нам еще далеко.
В середине ночи двигатель корабля вдруг замолчал. Макс увидел сквозь щели в двери яркий свет. Похоже, лучи прожекторов. Он напрягся, готовый к чему угодно, и уже хотел разбудить Софи. Но обошлось.
«Должно быть, пограничный или патрульный дрон-катер. Проверил соответствие судна его идентификатору и уплыл. Они не ищут нас».
Через минуту заработал движок, и развалюха продолжила движение.
Больше ничего интересного не случилось. Только душная каюта, похожая на трюм, да сеть в пассивном режиме (только чтение, без отправки сообщений) и разговоры вполголоса.
Какое-то время они стояли, судя по всему, где-то в заливе. Как объяснила Софи, ждали новых взломанных ключей для системы Friend-or-Foe, поэтому прятались под экранирующим полем. Но вот снова тронулись.
Их с Софи не тошнило, а вот один из попутчиков-негров бегал наверх каждый раз, когда качка становилась заметнее, чтобы опорожнить желудок.
Утром Максим вышел на палубу. Вдали виднелись очертания берега. По его прикидкам, они уже обогнули Ямайку и проходили мимо побережья Кубы.
Официально неосоциалистическое правительство Республики Куба (недавно допущенной обратно в ООН) объявило нейтралитет, но ходили слухи, что они помогают революции на материке. Слухи могли быть ложью. Максим видел нелегальные съемки со спутника и знал, что, как и в Китае, тут есть свои латифундии и свои господа.
Он прошел на корму, где фальшборт казался не таким низким и ветхим. Посмотрел на рябь; на поверхности воды покачивались мертвые рыбы и какая-то птица со слипшимися перьями. Маслянистая гладь моря имела нездоровый цвет. Над водой висел густой туман.
Но, по крайней мере, тут было посвежее. В каюте царил целый букет «ароматов» – запах каких-то острых специй мешался с тухлятиной, приторной сладости добавляли подгнившие бананы, но все перекрывал запах пота.
Стоящий у фальшборта пожилой чернокожий в фуражке выпустил из зажатой между зубов штуки, похожей на большую шариковую ручку, шлейф пара. Совсем как старый пароход.
В первый момент Макс его не заметил, но не из-за тумана, а потому, что обзору мешала оранжевая спасательная шлюпка.
– Я вейпер со стажем, – будто извиняясь, произнес черный. – Курю эту дрянь с тех пор, как легкие стали ни к черту для нормального табака. А вообще-то я капитан этого удивительного лайнера. Меня зовут Дональд.
– Как утенка? – не удержался Макс.
– Как последнего великого американского президента, после которого в Белом Доме сидели одни мудаки… которые сделали страну частью глобального свинарника. И все ее достижения спустили в унитаз.
– А вы сами откуда?
– Пуэрто-Рико, – ответил старик и приподнял фуражку. Остатки его шевелюры были посеребренными. – Только я там уже лет десять не был. Там сейчас хреново. В сто раз хуже, чем было при американцах. Правят чертовы левые демагоги. Долбаные марксисты годятся только, чтоб кормить в море рыб. Да и то рыбы могут всплыть кверху брюхом.
Максим порадовался, что этого не слышит Софи. Сам он промолчал без труда, не чувствуя никакого желания спорить. Он давно понял, что почти у каждого в мире своя правда, даже если она мелкая. И если человек получил от независимости своей родины одно только горе, то не стоило лезть к нему и говорить, что он глупец. У всех действий есть краткосрочные и долгосрочные последствия. И все равно нельзя угодить всем до единого.
– Раньше все бежали с Кубы, – продолжал капитан, поправив фуражку. – Но теперь на материке… южнее Рио-Гранде – еще гаже. Революция, мать ее. Но на Кубу, к вонючим потомкам династии Кастро, все равно не бегут. Зачем менять одно говно на другое? Революционное на социалистическое? Бегут на Ямайку, в Доминикану, даже до Флориды добираются. Этот ботик, спущенный на воду еще при Джордже Буше, видел многое на своем веку… еще на пару лет его хватит. А потом он отправится на свое кладбище, а я – на свое. Ну ладно, давайте спустимся вниз. Сейчас будем проплывать мимо заброшенных вышек. От них воняет почище, чем от нашего дизеля. «Exxon» бросил их, когда «зеленые» все-таки протолкнули через Конгресс закон о чистой энергии. Но это не нефтяники виноваты, а чертовы экологи, которые обложили их высокой пошлиной… Все эти законы только мешают честным людям трудиться. Человек сам за себя отвечает. И должен иметь право на свою жизнь! Даже если ему захочется продать китайцам собственный ливер, чтоб купить килограмм героина. Вы читали роман Айн Рэнд, мистер? Хотите, скину файлик?
– Нет, спасибо.

И вот они высадились на побережье. Берег Северной Америки здесь не очень-то отличался от какого-нибудь из крупных карибских островов: песчаный пляж, пугливые крабы, морские звезды и раковины, оставленные приливом.
Они спрыгнули прямо на мелководье, сняв обувь. Рихтер нес брюки в руках, Софи подвернула штанины. Корабль ушел, фырча мотором. Чернокожие тоже ушли вброд, напевая какую-то протяжную песню. У них с собой были объемистые рюкзаки.
Капитан, провожая их, незаметно сплюнул. Фигура Дональда из Пуэрто-Рико маячила на носу, пока судно не скрылось в тумане, который, как казалось Максу, наполовину состоял из ядовитых выхлопов мотора, а может, и из дыма электронной сигареты поклонника книги «Атлант расправил плечи».
Прямо за полосой пляжа тянулась прибрежная равнина, поросшая редким кустарником.
«Вот она какая, карантинная страна».
– Добро пожаловать в Мексику, – тоном гида произнесла София Торрес. – В этой чудесной стране четыре пятых всех национальных богатств принадлежат одному проценту населения. И этот показатель выше среднемирового в полтора раза. Никакого Базового Основного Дохода тут нет. Пособия по безработице парламент, ссылаясь на рекомендации Мирового совета, отменил полгода назад. Зато действует повышенный социальный налог на не имеющих постоянного заработка. И не спрашивай, как им его платить. Обязательные работы никто не отменял. Вот так людям «помогают» найти работу, хоть даже и общественную.
– Сразу видно, что ты агитатор, – Рихтер придержал ее под руку, чтобы не оступилась на камнях. – Есть места гораздо хуже. Где безработных – все девяносто процентов. Ты просто не видела Нигерию, Эфиопию, Бангладеш…
Они двинулись дальше, миновав песчаную полосу дикого пляжа, на которой то и дело попадались алюминиевые банки, пластиковые упаковки и другие артефакты. Здесь, вдали от города, пляж не чистили, но многие тут отдыхали, судя по следам колес. К тому же и море выбрасывало мусор, возвращая то, что попало в него годы назад.
Впрочем, чуть дальше пляж был идеально чистый… но отгороженный тонкой, почти прозрачной сеткой, которая тянулась на многие километры.
Насколько хватало глаз, уходило в обе стороны параллельно берегу многополосное шоссе. Легковых автомобилей ночью почти не было, но по выделенным полосам – двум крайним справа, отделенным от остальных сплошной разметкой, – неслись на скорости почти двести километров в час грузовики. По рисунку красных огней на корпусе и по свету фар, который освещал не столько дорогу впереди, сколько очертания машины для постороннего наблюдателя, – Максим понял, что эти большегрузные автомобили – беспилотные. У них даже зеркал не было. К чему электронному водителю зеркала?
Не бесконечный поток, как в странах метрополии, где кибер-полосы заняты и днем, и ночью, но тоже довольно плотный. Транспортные дирижабли, конечно, заняли свои ниши в перевозке грузов на короткие дистанции, но не могли полностью вытеснить обычные грузовики, дизайн которых почти не изменился за сто лет. Разве что теперь большинство из них были без водителя в кабине. Поэтому и вся система правил дорожного движения была пересмотрена. Прежние ограничения и штрафы были безопасными рамками, защищавшими глупых людей от самих себя. А для компьютеров правила стали другими. Правда, во многих странах выделенные полосы для беспилотников любили занимать местные лихачи, подрезая и обгоняя «железяк». За это копы их штрафовали. Но сами роботы терпели и прощали людям такую наглость. Как прощали записи стримеров канала под названием «Избей киборга!», которые набирали миллионы просмотров и лайков.
– Планы изменились, Макс, – сказала девушка, когда они поравнялись с дорогой. – Встретить нас не смогут. Ничего страшного, обычный дефицит кадров. Но все равно проедемся с ветерком.
Когда, наконец, в цепи мелькающих фургонов показался большой просвет, София достала из сумочки штуку, похожую на помесь пистолета со старинной антенной, и направила ее на большой «трак», идущий последним в длинной колонне. Нет, его мотор не заглох, и он не потерял управление. Вместо этого грузовик просто снизил скорость, а потом притормозил и плавно остановился у обочины, пропуская позади идущий транспорт. Электродвигатель продолжал работать. Задняя заслонка сама собой распахнулась, выдвинулась аппарель и опустилась на землю как трап, а внутри зажегся свет.
– Пошли, у нас есть тридцать секунд! – поторопила она Максима. – Прыгаем!
– Не знал, что ты хакер, – произнес он, когда они забрались в кузов и устроились в узком просвете между плотно заполнившими его коробками из упругой пластмассы, а грузовик так же плавно тронулся, – судя по всему, заняв новое место в ряду собратьев.
– Прикалываешься? Настоящих хакеров не осталось. Вымерли как бронтозавры. Даже гуманитарная барышня вроде меня может использовать готовый софт с таким же эффектом. Хотя… с несколькими реликтовыми навыками этого ремесла я тебя познакомлю.
О месте назначения Максим узнал уже в конце пути, на протяжении которого он был безоружен и чувствовал себя скорее грузом, а не пассажиром. Тем более – не боевой единицей. Сидел спокойно, хотя чертовски хотелось в туалет. Но остановки не были предусмотрены.
Он понимал, что полностью беззащитен, если их все-таки накроют. Если СПБ (а кто же еще?) была у них на хвосте, значит, безопасных мест нет даже в горах и джунглях. Хорошо еще, что не в багажнике легковушки ехать пришлось. Но от неудобной позы затекли ноги.
А вот у его попутчицы оружие было… Через час или около того она окликнула Макса, подумав, что тот спит.
– Вставай! Добро пожаловать в Канкун. Только сейчас тут курортный сезон не очень задался. Оружия тебе я пока не дам. У меня с собой нет запасного. Добудешь в бою.
Но это оказалась шутка (за которую ему уже тогда захотелось задать ей хорошую трепку). Свой первый пистолет Максим получил по прибытии в город. А вскоре вживую увидел тех самых неосапатистов, которым несколько раз собирал деньги на крупнокалиберные «средства для борьбы с крокодилами».
Тогда ему чудом удалось избежать внимания Службы планетарной безопасности. «Космическое» название контрразведки Корпуса мира давно стало поводом для шуток. Но тому, кто попадал в лапы этой спецслужбы, быстро становилось не до смеха. Космической романтики в их действиях было мало. Максим знал нескольких человек, которые убедились в этом лично. Оба остались живы, но навсегда отучились интересоваться политикой. А ведь они почти ничего не сделали. Не готовились к силовому свержению власти или хотя бы одиночному теракту. Просто не умели держать язык за зубами на просторах Сети.
Почему-то он думал, что его, как ценный источник сведений, сразу приведут к самым главным фигурам в подполье… которое, впрочем, уже перестало быть подпольем и активно брало власть в стране. Почти две трети Мексики на картах в выпусках новостей были закрашены красным. Только в столице и на севере, вдоль границы, да на побережьях оставались крупные участки синего – где старый режим еще держался. Но вместо этого, сокрушался Макс, его засунули в какую-то второстепенную боевую ячейку в никому не нужном Канкуне. Где он провоевал несколько недель, так и не совершив ничего важного. Не подорвав небоскреб, не пустив под откос эшелон с танками, не убив ни одного министра.
Умом он понимал, что с ним поступили разумно, – с их точки зрения. Ведь они до сих пор не могли доверять ему на сто процентов. Такова уж судьба ренегата. Почему-то он вспомнил фильм, который нравился бабушке, – «Свой среди чужих, чужой среди своих». Тот был как раз про гражданскую войну. Надо быть готовым к этому. К тому, что, потеряв один мир, не будешь принят и в другой. А вовсе не к тому, что тебя примут с распростертыми объятиями.
В первый же день, получив двойной набор ID на имя Майкла Спенсера и Ганса Брауна, для использования в разных случаях, Максим прошелся по городу, который номинально все еще оставался в руках прежней власти. Копов на улицах не было видно. Говорили, что они объявили массовую забастовку и готовились «перейти на сторону народа». Злые языки уточняли, что их начальству за это заплатили большую сумму в валюте. Зато на улицах еще встречались блокпосты и патрули парамилитарных формирований в черной форме, которые, как говорили, с «ребелами» не церемонятся.
Когда Максим сюда ехал, он уже знал, что ему совсем не понравятся чопорные районы в колониальном стиле, построенные на костях индейцев, а приглянутся те места, где силен дух доколумбовой Америки и более новой борьбы за независимость. Здесь, на полуострове, этот дух он ощутил сквозь всю туристическую мишуру. И пусть тут пока еще правили компрадоры… он был убежден, что это временно.
На одной из авенид Рихтер собирался вызвать такси, но передумал, увидев, что это не робокар, а машина с человеком-водителем, выправка которого показалась ему слишком строгой, военной. Максим в машину не сел. Никакой паранойи – просто осторожность. Уж очень он был бы беззащитен в узком салоне. Здесь чужая страна, к тому же находящаяся на распутье. И пока он не привык, не адаптировался к местности, надо быть более бдительным, чем обычно. Таксист пожал плечами и уехал.
Вместо этого Макс прокатился на более демократичном «Солнечном трамвае», подобный которому видел в Скандинавии. Ни троллеев, ни рельсов – только солнечная панель на крыше и беспроводные питающие станции на каждой остановке. Подземного метро тут не было, и это хорошо. Максим помнил, какая толкучка и грязь в метро Нью-Йорка и Лондона.
За город он соваться не стал. Контроль за автобусами или такси, перемещающимися между населенным пунктами, должен быть жестче, чем режим внутри их границ. На полуострове Юкатан действующих железных дорог не было, хотя в другой части страны скоростные поезда китайского производства развивали скорость не намного меньше, чем вакуумные из Европы.
В самом Канкуне тоже надо было смотреть в оба. Он и без Софи знал, что ни одного квадратного метра безопасности вокруг нет, ни в городах, ни за их пределами. Что тут не Германия и не Северная Америка, а страна, где давно идет гражданская война. И закон действует не дальше, чем в радиусе пары километров от полицейского участка. Да и закон этот… не тот, что ему привычен. И что полицейские и каратели-paramilitares могут задержать его или убить на месте, приняв за партизана. А боевики наркокартелей или индейцы-сапатисты и просто повстанцы – могут пристрелить, приняв за агента полиции. Не говоря уже об обычных мелких бандах.
В первый же день Макс пошел на рынок, стилизованный под сельский, в самом центре города-курорта. У входа рядом с рамкой металлодетектора (живых патрульных нет, но специально для вандалов и нарушителей написано, что дрон прилетает за 60 секунд) висит табличка: «Опасайтесь карманников». Ну, у него воровать было нечего, и в своей жизни он видел местечки куда опаснее. Поглазел на патриархальный рынок, чистые дорожки, аккуратные палатки с навесами.
Из экзотики тут были клетки с разноцветными цыплятами. Когда-то их красили, но защитники животных давно добились запрета – тогда стали выводить модифицированных, но и их хотели запретить, так как непривычный цвет якобы наносит им психическую травму. Их часто покупали дети, чтобы натурально затискать до смерти. Рядом продавались деревянные скульптуры лебрихе – драконы, вырезанные, как гласила надпись, в деревне Арасола из священного дерева копаль, которых якобы использовали жрецы в своих тайных ритуалах. И хотя в соседнем переулке продавали какое-то высокотехнологичное барахло, почти не уступающее японо-австралийскому, только вдвое дешевле и чуть менее надежное, – в этом месте время будто остановилось. Хотя все это была стилизация. Но хорошая стилизация – изделия из настоящего дерева, а не из пластика, а узоры и идолы очень похожи на те, которые он видел в Ультрапедии. Над базарчиком плыли звуки национальной музыки.
С видом знатока Рихтер осмотрел манго, авокадо и айву у деревенского торговца в фартуке. С другого лотка купил себе тако кон пойо и торта кон сердо, поел знаменитых тамалес. Ему нравилось все острое, и чем сильнее жгло, тем лучше. Тут же продавали пульке – нечто вроде браги из перебродившей голубой агавы. Толстый торговец, шлепая мясистыми губами при каждой фразе и подмигивая глазом, похожим на маслину, нахваливал свой товар, говоря на ломанном английском, что «эти средство очень хороший для потенции». Каждое слово он сопровождал активной жестикуляцией. Никакой Д-реальности тут не использовалось. А еще продавец обещал сделать скидку, если сеньор заплатит наличными, а не через чип.
– Не надо, – ответил Рихтер, усмехаясь. – У меня с этим проблем нет.
И правда, он обращал внимание на девушек. Черт с ней, с его странной связной, нечего на ней зацикливаться. Тут их, доступных – судя по траффику приложений быстрых знакомств – много, несмотря на всю их показную религиозность и постоянные упоминания девы Марии.
В путеводителе говорилось, что сомбреро теперь носят только исполнители этномузыки. Так и оказалось – все были одеты в такие же тряпки стиля casual, как и в Европе, и слушали такой же техно-рэп, только на испанском. Хотя на английском, китайском и хинди – тоже слушали. Латинская Америка после Британии – далеко не чопорной и тоже «вавилонской», но куда более серой, – опьянила его своей мешаниной рас, классов и народностей, похожей на острое южное блюдо.
За время десятилетней изоляционистской политики Китая Мексика стала промышленным сердцем Западного полушария. Даже сейчас, когда Китай открылся, это все еще была мастерская, сборочный цех американской гемисферы, а может, и всего западного мира, деля это звание разве что с Бразилией.
Еще Рихтер знал, что, хотя про латиноамериканцев говорят, будто они лентяи и бездельники, но из статистики следовало, что по количеству рабочих часов в месяц та же Мексика сильно опережает Западную Европу.
«Да просто одну и ту же работу японец или немец сделают за час, а латинос, негритос или пакистанец будут ковыряться три! Да еще жаловаться, что устали, что мало платят и болит спина. Запомни, Макс. Люди не равны! А некоторые расы вообще не люди, а питекантропы. Унтерменши. Погляди на аборигенов Австралии, какие у них черепа и шнобели… и эти необучаемы, застряли в палеолите, хоть убей. Ладно уж, пусть живут, но подальше от меня. Как и прочие обезьяны…», – написал ему сослуживец, прежде чем Макс удалил из друзей и забанил этого расиста из Венгрии. В Корпусе было много всякой дряни, он собирал в своих рядах людей специфического склада. И неприязнь Макса к SJW и прочим профессиональным обиженным не отменяла его ненависти к настоящим фашистам.
Нет, на бездельников и прожигателей жизни Макс в Канкуне тоже насмотрелся. Хотя с началом революции любителей играть в гольф на стоакровых лужайках и плавать на двадцатиметровых яхтах в стране почти не осталось. А те, кто остались, прекратили делать это на публике. К богатеям попроще – сутенерам и бандитам с их атрибутами в виде мощных тачек, шикарных тёлок и золотых побрякушек – отношение у народа было более лояльным. Ведь они иногда помогали своим общинам, поэтому соседи считали их чуть ли не Робин Гудами. Но революционная власть собиралась это изменить и начать карать преступный элемент. Поэтому вскоре после победы революции такие наверняка тоже исчезнут с улиц, а может, и вовсе свалят из страны.
Но пока в тех местах, где держалась старая власть, они чувствовали себя вольготно. Да и само двоевластие было нелепым, когда по одну сторону блокпоста патрули революционные, а по другую – контрреволюционные. Ничего нового, многие страны прошли через это.
И все же кое-что тут было ему в диковинку. С одной стороны, после политкорректной метрополии казалось диким, что тут есть разные «касты», хоть и не так строго очерченные, как в Индии. У местных была способность без всякого софта по оттенку кожи определить, насколько ты «белый», а по акценту и едва заметным отличиям лексикона – не только из какой ты испаноговорящей страны, но иногда – из какой области с точностью до пятидесяти километров. И кем были твои предки до четвертого колена. Эгалитаризм и элитизм образовывали тут причудливую смесь, а с ними – консерватизм и прогрессизм, христианство и социализм, к которым вишенкой на торте была добавлена хорошая доля язычества. Но это его совсем не раздражало. Может, это и не новый дом, но раз уж он решил считать домом весь мир, почему не привыкнуть к этой «комнате»? Тем более скучать не о ком. Все концы он обрубил.
И уж точно это было интереснее, чем прежняя жизнь. Интереснее, чем удовлетворять прихоти занудной и холодной, как рыба, англичанки. Заносчивой, даром что никакая не аристократка, а дочь владельца лавки сувениров рядом с Трафальгарской площадью. Много лет не говорившей ему ни «нет», ни «да», и так и не решившейся принять его предложение. Хотя он, как дурак, обещал ей по-старомодному всё и навсегда, а не просто выполнять условия брачного договора.
Нет, она не была плохой. Но его раздражало, как часто она говорит о процентах ипотеки. Да, она мечтала побыстрее выкупить «поместье» у банка, чтобы стать «свободной». Хотя какое к лешему поместье, обычный кирпичный коттедж постройки середины двадцатого века. Вместительный, двухэтажный, на дорогой земле, но не усадьба лорда. И какая это свобода? Свобода хомячка в клетке с колесом и поилкой, рассуждал Рихтер.
И хотя его предложение звучало заманчиво, Эшли – несмотря на весь свой прагматизм, а может, благодаря ему, – все-таки посчитала, что свобода дороже. Либо нашла кого-то с более солидным банковским счетом.
Как раз эти мысли занимали Максима в тот момент в сентябре, когда состоялось его первое знакомство с «матадорами», которое чуть не стало последним. Даже армейский опыт не подготовил его к тому, что в подозрительного, по их мнению, гражданина могут выстрелить без предупреждения.
Пуля просвистела совсем близко от головы. Минуту Рихтер стоял с поднятыми руками, проклиная свою глупость, когда к нему подошел сержант или капрал (он не разбирался в их шевронах), похлопал по плечу, извинился на ломаном испанском и со скандинавским акцентом сказал про пьяную польскую свинью-рядового, который чуть не опозорил весь славный батальон «Арийского легиона» убийством безоружного прохожего. Оказалось, выстрелил тот случайно, потому что ему показалось, что прохожий, то есть Макс, в него целится.
На этом инцидент был исчерпан, и двое патрульных, один из которых, западный славянин, чуть не застрелил его из старой штурмовой винтовки компоновки bullpup, исчезли за углом.

Если не принимать во внимание одежду, то внешне Софи Торрес совсем не изменилась. Такой же упрямый взгляд, будто бросающий вызов всем, такая же горделивая осанка. Разве что она немного похудела. Уже не казалась такой плавной, похожей на актрису Монику Беллуччи. Но даже появившиеся острые углы ее фигуры не портили. Видимо, на нее много свалилось за эти дни. Но она и близко не выглядела сломленной. Наоборот.
И теперь, пока пестрая народная армия, взявшая в кольцо центр Мехико, готовилась к последнему и решительному наступлению, Софи, сидя по правую руку от своего будущего мужа и их командира Сильвио, обсуждала вместе с ними детали боевой операции, в самое пекло которой отряд собирались направить.
Хотя, конечно, не их одних. По пути сюда Максим видел огромные скопления людей и техники. Революционное командование стянуло в столицу огромные силы. Разумеется, по меркам войн прошлого это мизер. Со штурмом Берлина или операцией «Оверлорд» не сравнить. Но была и артиллерия, и танки. Он видел даже несколько русских Т-80, хоть и непонятно, откуда они взялись. Наверное, из Южной Америки.
Артиллерия, конечно, была старым хламом. Как и проезжавшие по шоссе M109A6 «Паладины» (самые новые из которых произвели лет шестьдесят назад). За ними ехали американские системы залпового огня M270 MLRS и HIMARS – тоже не новые штуки. Но после капитальных ремонтов все они исправно служили.
А вот 105-миллиметровые гаубицы пришлось увезти далеко в тыл. Как говорил Сильвио, от буксируемых пушек тут не было толка. Спутники выщелкивали их раньше, чем они успевали сменить позицию после первого выстрела. Польза была только от самоходной артиллерии. Но и она не всегда успевала передислоцироваться. Удар мог накрыть батарею уже через двадцать секунд после залпа, причем спутники били и по точкам вокруг, с запасом.
Еще было целых два батальона бронированной пехоты. И очень много легковооруженных солдат, хотя правильнее было бы назвать их ополченцами. Были даже добровольцы, переброшенные из Центральноамериканских государств и с Карибских островов, даже с тех, которые были нейтральными. Их успели перевезти еще до замыкания блокады. Оказывается, они не только самбу с румбой умели танцевать.

Сидя в относительной безопасности командного центра на подземной парковке, бойцы изучали театр военных действий.
Люди не видели врага лицом к лицу, но вовсю шла война дронов. Летающие спутниковые корректировщики корпов – крохотные дрончики – попадались им каждый день. Повстанцы отстреливали их из электромагнитных противодронных ружей и из простых «Калашей». Ходили байки даже про воздушных лазутчиков, сбитых малышней камнями и свинцовыми пульками из рогаток. Четвертого ноября они пошли в рейд на территорию противника. Но пока что не во плоти. Незачем рисковать собой, если можно послать крохотного роботизированного разведчика.
Оператором дрона был француз по имени Шарль, похожий на сирийца. С трехдневной щетиной и на подбородке, и на голове. В палатке, где расположился пункт управления автоматикой, они сидели втроем – неподвижный француз, продолжением нервов которого являлся дрон, Софи и Максим. То есть техник, комиссар и военный эксперт, своеобразная «тройка». Снаружи стоял вооруженный караул.
Маленький ровер или, говоря иначе, «луноход» – не крупнее большой игрушечной машинки, но с хорошим запасом автономного хода, солнечным генератором и встроенной пушечкой калибра 5,6 мм – приближался к даун-тауну Мехико.
– А разве чертовы пылесосы, роботы и сенсоры «умных домов» не собирают и так эти координаты?
– задал вопрос Максим.
– Да, собирали все годы, но не для нас. Мы не можем добраться до этих данных. Именно по району Куаутемок. Нет доступа. Поэтому и приходится действовать, как дантисту через задницу.
Военспец только хмыкнул и замолчал.
Несмотря на возможность ведения огня, как боевая единица этот карликовый танк был почти бесполезен, а вот как разведчик – незаменим. Средства наблюдения таких роверов были куда более мощными, чем у обычных дронов. И у каждого внутри был набор из 80 микродронов, способных к самостоятельному полету. А еще он мог подключиться к локальным хранилищам, расположенным поблизости. На основе этих данных можно было сгенерировать трехмерную карту будущего театра военных действий. 360-градусная VR-панорама дала бы бойцам возможность видеть сквозь стены и ориентироваться на местности, как у себя в квартире.
Ровер ехал глубоко под землей, сначала по сервисному тоннелю метро, а потом по широкой трубе городского коллектора. Канализация все еще работала (иначе бы столица уже вымирала от дизентерии), поэтому пробирался он по зловонной жиже – фекальным водам, в которых попутно содержалась почти вся таблица периодических элементов.
Если бы робот имел разум, ему стало бы дурно. И не от фекалий и испарений, а потому что стенки скользкого тоннеля покрывали черви, целые колонии белесых червей, похожих на инопланетных монстров. Тут и там колыхались, опутывая все выступы и решетки, целые пучки каких-то волос… а может, червей меньшего диаметра. Разглядеть было трудно. Наверно, все это наросло уже за время периода хаоса – туннели больше не подвергались регулярной обработке температурой или химреагентами.
Последнюю часть пути ровер проделал по узкой, но куда более чистой трубе ливневой канализации.
Он мог ходить, мог ехать по дну и плыть над водой на воздушной подушке, мог забираться на отвесные стены, даже пролетать небольшое расстояние и совершать простые действия с предметами своими манипуляторами. Например, резать металл, прокладывая себе дорогу, или разбирать небольшие завалы. Несколько крыс он поджарил плазменной горелкой, не без участия Софи. Одна из тварей показалась Максу размером всего втрое меньше дрона. И она напала первой, попробовав его на зуб. Но тут же поплатилась.
Француз-сириец вскрикнул от неожиданности.
– Терпеть их не могу, – словно извиняясь, сказала девушка, когда обугленный труп грызуна, которому почти срезало голову огнем, перестал дергаться. Затем она вернула управление оператору.
Но с того момента, как кибер-разведчик вступил на территорию противника, она больше такого себе не позволяла. Хотя этой «территорией» была всего лишь канализационная система под контролируемым корпами даун-тауном.
Вдруг ровер засек движение объекта, напоминающего медузу, размером с футбольный мяч. Дрон замер, оператор прекратил посылать ему сигналы, и объект проплыл мимо в трех с половиной метрах. Что это было, они так и не поняли. Подводных роботов-стражей этой модели они еще не встречали, хотя подводные дроны были им не в новинку и часто попадались в операциях в заливе и Карибском море.
Наверняка у того был сонар, который мог засечь передвижение объекта в воде на большом расстоянии. Но все же им удалось обмануть его, и он удалился. Выждав несколько минут и убедившись, что поблизости нет еще одного такого, ровер поехал с максимальной скоростью к тому участку трубы, где можно было выбраться из воды.
Роверов у них имелось штук десять. Но, как и летающие разведчики, они все были на вес золота. Повстанцы не могли позволить себе посылать таких ценных дронов на верную гибель, как корпы, у которых их была куча.
«Жаль, что дроны не записываются в добровольцы», – сказал кто-то из офицеров, и ему даже не попеняли за цинизм.
Но вот, срезав два прута решетки, робот выбрался на поверхность через водосток, словно клоун Пеннивайз из романа Стивена Кинга. Он уже успел высохнуть и включил все возможные стелс-системы, не считаясь с расходами батареи. Что толку от сэкономленного заряда, если его подобьют?
Мягко хрустело под гусеницами битое стекло. Целых окон тут почти не было. Обстрелы велись интенсивные, и даже многослойные стеклопакеты и ударопрочные полимерные стекла их не выдерживали. Они продолжались и сейчас. Как только робот дал звук и детализированную картинку, на пункте управления услышали, что работают «Паладины» – тяжелые штатовские самоходки. Артподготовка не прекращалась даже ночью.
Почти каждый высотный дом, мимо которого проезжал робот, имел черные следы от попаданий. Где-то там были раньше огневые точки корпов. Безлюдные: турель, несколько датчиков и камер да несколько сюрпризов-ловушек для тех, кто попытается взять их штурмом. И все. Но каждая такая точка могла забрать жизни десятков повстанцев…
Ровер ехал дальше, а его операторы видели картинку словно глазами маленького ребенка, который катится по тротуару на ховер-борде и смотрит на мир снизу вверх. Вот он обогнул сгоревший бронетранспортер М113 и танк «Абрамс». Те создавали иллюзию, что здесь сбылась мечта одного из русских фантастов-реваншистов тех времен, когда Россия еще считалась федерацией. Но Макс знал, что это танки «ребелов», а не врагов. Трофейные, конечно, и старые – практически из музея. Корпус мира не применял их, а держал на консервации на военной базе «Сона Милитар» в штате Морелос. Теперь они – с приваренными дополнительными противокумулятивными экранами и решетками, расписанные лозунгами – стояли тут как памятники, закопченные, развороченные, часто пробитые насквозь. И их экипажи, скорее всего, были внутри, прожаренные, разорванные в клочья, размазанные по стенкам. А иногда лежали рядом, не успев отбежать и на десять метров от подбитой машины.
Корпы воевали совсем другой техникой, которая по сравнению с этой казалась инопланетной. Несколько подбитых «Призраков» были тут же. Уничтоженные во вчерашнем бою ховер-броневики на воздушных подушках. С зализанными обводами, говорившими об их аэродинамических качествах (а эти штуки могли разгоняться до скорости спортивной машины), они были мало похожи на традиционные изделия военпрома.
Еще одна машина корпов, наоборот, была ребристой и угловатой. Низкий силуэт, масса и размеры в разы меньше, чем у допотопных «основных боевых танков». Но огневая мощь выше любого из них. Да и живучесть тоже. И она тоже могла летать, хоть и невысоко. Корпус состоял не из металла, не из традиционной броневой стали, а из углепластика и органических полимеров.
Экипажа не было. Совсем. Неспециалист даже не понял бы, для чего нужны эти ребристые экраны – для стелс-качеств или для защиты. Но все сходились в одном – техника эта опережает технику «ребелов» на пятьдесят лет. Подбить ее почти невозможно. А попасть – и того сложнее. Но повстанцы все-таки иногда подбивали. И из редких трофейных ручных «рельсовых» пушек, и из устаревших противотанковых гранатометов да крупнокалиберных пулеметов… главное – сосредоточить побольше огня.
Был тут и сожженный «Носорог», то есть полицейский боевой робот-танк «Rhino», с противоминным ковшом. А еще – подорвавшийся на мине полицейский бронеджип, похожий на тот, который подбили при штурме участка.
Хорошо, что тяжелой техники у корпов было мало. Даже подозрительно мало. За все время боев на территории Мехико повстанцы не видели больше двух десятков единиц их бронетехники. Иначе бы никаких шансов у них не было.
Жаль, что использовать все это самим пока невозможно – защита выводила из строя технику еще до того, как до нее добирались саперы и техники «ребелов». И высокотехнологичные боевые машины превращались в груды металлолома, который годился разве что на переплавку.
Но все равно технические специалисты должны на это посмотреть.
Внезапно на пути у дрона, перегородив всю проезжую часть, показалось изделие промышленности страны, которую мало кто из местных нашел бы на карте. Рихтер не бывал в Беларуси, но подозревал, что от знакомого ему РГ, где он гостил трижды и один раз был на стажировке, она мало чем отличается. Разве что выхода к морю не имеет.
Это был полицейский автобус-трансформер, созданный в те же годы, что и легендарный автомат «Пищаль», и поставлявшийся на экспорт в полицейские подразделения многих стран. Когда-то он должен был наводить ужас на бунтовщиков, а теперь выгорел изнутри до черноты и выглядел жалко. Сожжен в положении «барьер» – сначала явно подбит выстрелом из гранатомета, а потом уже закидан бутылками с зажигательной смесью.
Во время сентябрьских боев две такие машины «сугубо мирные протестующие» сожгли дронами-брандерами, а одну – обычными «коктейлями Молотова», хотя их и понадобилось много. Гранатометы в черте столицы появились у «Авангарда» чуть позже.
Оказалось, что толку с этих исполинов, способных давить колесами обычные легковушки и таранить почти любые баррикады, не так много, когда беспорядки превращаются в уличную войну. После того как разогнали митинги против местных властей, мирных собраний больше не было. В тотально вооруженной, несмотря на все попытки Родригеса, стране баррикады отвечали огнем. И после определенной черты каждая акция сил правопорядка, даже проводимая в рамках закона, начала не сбивать пламя, а вызывать эскалацию гнева по экспоненте.
«Какой смысл биться лбом о тяжеловооруженных „riot police“, похожих на роботов в шлемах и со щитами? Зачем сражаться лицом к лицу с paramilitares в бронежилетах и черных масках? Если можно расстрелять из автоматов и тех, и других из засады, а их тачки подбить из РПГ?» – решили местные.
И начался вооруженный захват стратегических объектов, а там, где это было невозможно, – партизанская война с целью оттянуть и заставить режим распылить силы, как на Кубе под властью Батисты. И, как и там, полиция, которая до этого легко разгоняла плохо организованные мирные акции, быстро разбежалась, когда у «митингующих» появилось оружие.
Оно у них появилось не случайно, конечно. Говорить, что все происходило само собой, подумал Рихтер, это все равно, что работнице борделя прикидываться девственницей. Ну или ладно, не шлюхе, избежим негативных коннотаций. Девушке, которая замужем уже третий раз. Эта была часть плана вооруженного восстания. Как и все другие успешные революции, Вторая Великая Мексиканская развивалась не спонтанно, а под четким руководством направляющей силы. «Авангард» был не единственным ее рулевым, но быстро оттеснил остальных на обочину, потому что полнее всего выражал чаяния народа. А народ хотел перемен, и побыстрее.
Максим старался быть объективным и читал не только файлы Софи, но и все, что успел получить от товарищей по Корпусу, прежде чем уйти оттуда. То есть документы для служебного пользования с грифом «restricted». Его интересовала хронология. Как и у любого восстания, здесь имелись свое горючее и своя искра, да еще некомпетентность «пожарных».
Вначале требования, под которыми подписался бы любой, были в основном экономическими. Вроде отмены социальных рейтингов, упразднения политики Трех Зон, выравнивания ставок по кредитам для физических лиц, создания дополнительных рабочих мест, восстановления пособий по безработице в объеме 2030 года. Последним пунктом там был самый «сладкий»: компенсация государством долгов физических лиц. Точнее, «грабительских процентов» по ним, да еще набранных в «кризисный период». С оговоркой, что должник обязан доказать факт целевой траты денег на обеспечение своего «социального минимума». Оговорка звучала смешно. В эпоху бумажных документов Рихтер мог бы собрать гору таких доказательств. Тем более сейчас можно было при желании подделать кучу электронных чеков. И суммы выходили астрономические.
Были и вовсе утопические хотелки. К тому же некоторые запросы явно противоречили друг другу – например, уменьшить налоговое бремя и увеличить государственные расходы. Ну и что? Эти тезисы составляли люди с улицы методом прямого голосования в сети за каждый, а не профессора экономики.
Но Мануэль и те, кто за ним стоял, «вести переговоры с террористами» не собирались и даже на минимум из трех пунктов не соглашались. Требования митингующих были проигнорированы. И тогда те решили не расходиться. Началось с песен и танцев, карнавальных шествий в реале и виртуале. С красных лент, жилетов и нарукавных повязок, буденовок с красной звездой и французских фригийских колпаков.
Искрой была не бойня в Гвадалахаре, про которую тоже было много противоречивых версий, – к тому времени всё уже катилось по наклонной, – а несколько куда менее кровавых, но показательных полицейских облав с постановкой людей на колени и имитацией расстрела, мгновенно растиражированных через сеть и отождествляемых с действиями Пиночета и Гитлера.
Нет, карательные акции бывали и раньше. И не всегда расстрел был имитацией, иногда оказываясь «огнем на поражение при попытке к бегству или нападении на сотрудника сил правопорядка». Просто в один из тех дней почему-то перестал работать алгоритм подбора новостей. И те сообщения, которые раньше были неприоритетными, вдруг оказались куда выше в рейтинге, чем конкурсы поедателей пончиков. Причем не только локально, а во всем мире. Прорыв информационной блокады был мгновенным и явно застал врасплох тех, кто эту систему так долго выстраивал. И обычного заваливания мусорными новостями и негативными комментариями тоже не получилось.
Дальше требования перешли в политические, а любые попытки утихомирить толпу превращались в подливание масла в огонь. Реакция, похожая на кристаллизацию в насыщенном солевом растворе, уже была запущена. И вскоре требование об отставке и суде для функционеров правительства и руководства мексиканского офиса «Pyramid Products» стало «программой-минимум». А максимум терялся где-то в районе массовых национализаций и «отката» двадцати последних поправок Конституции.
Параллельно пылала вся Южная Америка и еще десяток стран, сравнимых по уровню жизни. В богатых было потише. Но мирные манифестации собирали миллионы. Похоже, Мировой совет достал землян не меньше, чем мексиканцев достал Родригес.
Максим отдавал себе отчет, что те, кто эту схему придумал, были довольно циничные сукины дети. Даже если им не полностью плевать на жизни рядовых участников мятежа (тогда он еще в мировых медиа назывался так), они явно считали, что жертвы неизбежны, а победа все спишет.
Если быть совсем честным, Рихтер и сам не до конца верил, что у революционеров что-то получится. Но план сработал. А гуманисты, сетевые комнатные повстанцы, сторонники идей Ганди и мирного противодействия, новые «меньшевики» и прочие либералы (слово, которое с брезгливостью произносили и левые, и правые), которые удерживали их от вооруженного восстания и тянули время, – были посрамлены. Как оказалось, насилие рулит. И без него «велосипед» революции просто останавливается и падает.

Маленький ровер ехал дальше по вымершему району небоскребов. Здания становились все выше.
– Смотри, – Софи тронула Макса за плечо, положив свою теплую руку ему на шею, – Там вдалеке небоскреб Торре Латиноамерикана. Латиноамериканская башня. Здесь начинается целый «Проспект небоскрёбов» – Пасео-де-ла-Реформа. Отсюда недалеко и до Тлачи. Ты уже понял, что в Мехико меньше по-настоящему высоких зданий, чем в том же Нью-Йорке? Просто тут бывают землетрясения до десяти баллов по шкале твоего тезки… Но мы им устроим землетрясение покруче. Весь старый мир… – она не договорила.
Бог – в которого, похоже, все тут, кроме Макса, верили, – внезапно показал им, что не любит хвастовства.
Вспышка. Черный экран. Контакт прервался. Дрон погиб, успев зафиксировать наведенный на него луч лазера. Не боевого, а дальномера. Но свое дело он сделать успел, добыв для них достаточно много информации. Следом за ним уже шел второй, отправленный десять минут спустя параллельным маршрутом. Робот ехал в автономном режиме, и только через самые опасные участки его проводил оператор.
Когда выбрались на поверхность, сразу заметили перемену. Где-то стрекотали пулеметы. В небе проносились огненные кляксы, похожие на большие ракеты для фейерверка.
– Это рейд, – произнес француз. – Наши идут! Viva la revolucion!
Как будто они без него бы не поняли. Странно только, что их никто не известил о готовящейся вылазке.
– Убери ровер с открытого места, – сказал Шарлю Рихтер. – А то попадем под перекрестный огонь.
Он и не заметил, как стал отождествлять себя с этой бессловесной жестянкой. Будто это он сам был там, среди бесчисленных опасностей, и это его могли изжарить или разнести в клочья.
Шарль послушно завел дрона в просвет между мусорными баками и целой баррикадой из черных мешков с мусором, навевавших неприятные ассоциации. Максим вспомнил сюжет из новостей о том, что еще до блокады началась забастовка работников коммунальных служб. Значит, содержимое тухнет под солнцем уже больше месяца, а убирать его никто не хочет из-за перестрелок. Хорошо, что робот не может передавать запах.
Стену банка напротив еще до начала боев в сентябре успели изрисовать анархистскими граффити. Буква «А» в кружке, пресловутая матерь порядка. Здесь, в ее тени, робот и притаился. Француз перевел его в пассивный режим, в котором тот почти не излучал, но мог принимать сигналы.
Все сенсоры работали. И фиксировали, составляли трехмерную карту. То есть делали то, зачем их сюда послали.
– Подожди! Наведи вон туда, – Максим ткнул в экран на стене. – Сделай зум! Наши!
В этот момент они заметили на проспекте редкую цепь пехоты в сером городском камуфляже. Среди обычных легких пехотинцев выделялись более крупные фигуры – бойцы в «скелетах». Вторым эшелоном шла разнотипная бронетехника. Ровер, включивший направленный звукоулавливатель, доносил до них не только звук моторов и лязг гусениц, но и голоса идущих бойцов. Лица и походка людей при приближении показались ему какими-то странными. Движения были быстрые, резкие. Голоса тоже будто ускоренные. Вряд ли для этого достаточно идеологической накачки. Неужто приняли трофейные стимуляторы?
Бойцы матерились и пели, пока кто-то из старших не наорал на них на одной из частот. После этого все замолкли.
Где-то грохотали разрывы. Небо расчерчивали следы реактивных снарядов допотопных РСЗО. Они падали на крыши домов, в парки и на стоянки. Вспыхивали пожары, горели брошенные машины, стелился едкий дым. Работала и артиллерия. Похоже, стреляли фугасами. Вряд ли стали бы бить зажигательными, а противобункерных боеприпасов у повстанцев не было. Но и без «зажигалок» пожаров хватало.
– Надо помочь арте с разведкой, – произнес Макс.
– Нет, – услышал он голос Сильвио за спиной. – У них свои дроны. А ваша задача не отменяется. Продолжайте картографировать. Сделаете съемку еще с четырех точек.
Он вышел из палатки, сопровождаемый тремя караульными с автоматами, похожими своими неподвижными лицами на изваяния. А четвертым был квадропедальный, то есть четырехногий, шагоход, напоминающий тумбочку на ножках с вертящейся пушкой, но от этого не менее смертельный. Рук у него не было.
И когда это Си обзавелся такой личной охраной?
Ровер тем временем сосредоточился на наблюдении за другим направлением. Там разворачивалась настоящая битва.
К грохоту прибавилась новая басовитая, рокочущая нота. Один вражеский экзоскелет «Мастодонт», появившийся из ниоткуда, поливал огнем улицу. Он держался позади баррикады из машин, которую, возможно, сам и построил, благо, времени и мощности манипуляторов ему хватало. Несмотря на свои размеры, он был удивительно быстрый и верткий.
Ровер показал наблюдателям последствия попаданий снарядов гиганта. Не менее десяти человек были мертвы – все, кто не успел броситься на землю. Нескольких буквально разорвало в клочья.
Улица опустела. Только инфракрасные метки показывали живых и мертвых, но не успевших остыть людей. Бойцы залегли и укрылись. Наступающие с юга по проспекту повстанцы стреляли по металлическому монстру. Но было непохоже, что это может его остановить.
Впрочем, он не стоял на месте, а все время маневрировал. И постоянно стрелял, делая лишь небольшие интервалы, чтобы не перегревались орудия. У него были крепления для тяжелого штатного оружия – тяжелых пулеметов, управляемых ракет и танкового рельсотрона. Но имелись и дополнительные манипуляторы, похожие на суставчатые щупальца, – ими можно взаимодействовать с любыми предметами не хуже, чем руками. Можно было даже стрелять из ручного оружия и рвать тех, кто подберется близко. Впрочем, последнее вряд ли необходимо оператору такого железного зверя. Никто не приблизится к этому монстру – если, конечно, находится в своем уме.
Своим классом и огневой мощью он был похож на танк, и, как и настоящий танк, отнюдь не был медлительным. Мог нестись со скоростью лошади и даже быстрее. Но оставался относительно неповоротливым (в сравнении с человеком) и крупногабаритным. Поменьше танка, но в несколько раз крупнее пехотинца.
Минусов у него было немного, но все же были. Например, в нем невозможно залечь. Можно только присесть и уж точно нельзя спрятаться в узком месте, вскарабкаться по приставной лестнице. Весит «Мастодонт» больше пятисот килограммов. При отказе сервомоторов пилот не сможет не то что передвигаться – пошевелиться, а если машину заклинит после падения – будет беспомощен, как перевернутый на спину жук. Броня выдерживает прямое попадание из разных типов ручного оружия, а система компенсаторов позволяет пилоту получать при этом только легкие ушибы. Но, конечно, законы баллистики не обманешь, и у всего есть предел.
– Отходим! – кричал кто-то. – ¡Retirada! ¡Retirada!
И действительно – все, кто остался жив, откатились назад на несколько сотен метров.
«Надо дать им знать, чтоб стреляли по ногам», – подумал Макс. – «Лобовая броня у него как у фашистского „Тигра“, не по толщине, а по прочности».
Но передать это в эфир было нельзя, потому что перехват мог поставить под удар их миссию. К счастью, не он один был такой умный. Кто-то из герильяс, перестав безуспешно долбить лобовую броню, прицелился и попал гиганту в сочленения гибких искусственных мышц, заменявших ему коленные суставы.
Насчет сравнения с «Panzerkampfwagen VI Ausf. H1» – это, конечно, была гипербола. Но то, что броня передней полусферы «держала» большинство попаданий из крупнокалиберных винтовок и пулеметов калибра 12,7, было правдой. А вот конечности были бронированы слабее, иначе не имели бы такой подвижности.
И, видимо, стрелку сказочно повезло. Пилот мог даже не получить травмы. Но скорость его «железного коня» сразу упала. И управляемость. Он налетел на собственную баррикаду, пытаясь объехать ее. И из груды смятых электромобилей, высотой метров шесть, несколько машин упали на него сверху.
Эти секунды, когда гигант, вертясь волчком, отбрасывал машины в стороны, стали для него роковыми. Сразу несколько стрелков с «антиматериальными» винтовками прицельно били ему по ногам. Шагающий исполин не упал, но застыл на месте. Дернулся, и больше не мог ни шагать, ни ехать на своих подошвах-гусеницах, дававших ему когда-тодополнительную подвижность и проходимость.
– ¡Le dimos! – заорал кто-то в эфире, – Попали! Подбили сволочь! Добивайте!
Это было непросто. Прикрывая большого собрата, откуда ни возьмись, появилось много мелких дронов, похожих на торговые, но с мелкокалиберными автоматами. Стреляли они очень метко. От каждой их пули падал человек, но людей было больше, и они тоже стреляли, хоть и чаще мазали. Стена их огня оттеснила «мелочь» и загнала ее в переулки. Попутно хлопали подствольники и ручные минометы, и выпускались управляемые гранаты по окнам, откуда тоже стреляли.
Упавшего колосса долбили минут десять, не решаясь приблизиться к нему. Все это время, кроме последних двух минут, тот стрелял в ответ. И только когда его пулеметы замолчали, какой-то смельчак подобрался ближе и выпустил русскую противотанковую ракету. А потом еще два «Джавелина». У «скелета» была активная противопульная защита и множество защитных экранов, гасивших удары направленными импульсами. Но такого не смог пережить даже он.
А ровер ехал дальше на север, держась узких проулков между зданиями, канав и обочин, прячась в листве и сливаясь с фоном. Некоторые участки он пересекал внутри домов, пробивая себе дорогу, если не было готовых проломов.
В отмеченных на карте точках его операторы запускали крохотных дрончиков, и те, удаляясь на сто-двести метров, делали снимки, а после возвращались к своей «матке». Все стены, которые можно было просветить, они просвечивали.
Будь у них спутники и доступ к данным, в этой дикой операции не было бы смысла. Но контроль над спутниками не удалось получить даже на минуту, хотя хакеры бились над этим неделю. И вся эта затея с роверами была из серии «голь на выдумки хитра». А у них была не только голь, но и рвань, почти как санкюлоты, только в камуфляжных штанах.
Битва продолжалась. Не меньше ста человек потеряли герильяс при штурме баррикады на проспекте. Но и корпы заплатили свою цену. Механических стрелков они вряд ли жалели, но Макс не без удовлетворения заметил, что внутри экзоскелета с развороченной фронтальной частью остался обычный скелет, человеческий. Точнее, хорошо обугленный труп.
Один к ста – не очень хорошее соотношение, но главное, что они продвигались вперед.
Ровер проехал уже шесть кварталов и вплотную приблизился к Башне, построенной вместе с несколькими окружающими небоскребами поменьше на месте двух десятков зданий, уничтоженных в 2036 году в ходе теракта, приписываемого анархистам, целью которого было американское посольство.
Несколько раз он чудом спасся от совсем близко пролетавших наблюдателей, похожих на его собственных «дронов-детей». Их можно было сбить импульсом, но это значило сразу раскрыть себя. Такой метод оставался на крайний случай.
Они больше не отвлекались от задания. Запасные роверы шли позади, во втором эшелоне. Им поручались менее опасные задачи, и они почти не покидали укрытий, шпионя так, чтобы себя не выдать. Все-таки ручное управление было пока надежнее – машинный интеллект, как опасался Рихтер, мог наделать глупостей.
А наступление продолжалось. Максим увидел, как солдаты штурмовой группы появились уже в километре от Башни.
И в этот момент он заметил мельтешение в домах. Мельтешение слабо излучающих тепло объектов. В целом более холодных, чем люди, но с горячей точкой внутри. Двигательным элементом. Пламенным мотором.
Дроны. Видимо, до этого они прятались в подвалах. Не сотни, а многие тысячи. Они были разных размеров, но самый крупный из зафиксированных «малышами» оказался величиной с собаку.
– ¡Cuidado! Peligro! – закричал Макс на той же частоте, на которой отдавал приказы командир штурмовой сводной группы. – Es ist eine Falle!
«Осторожно! Опасность! Это ловушка!». Он сам не заметил, что мешает испанский с немецким.
Вначале Максим даже не понял, что что-то не так. Швейцарская армейская рация, на которую они так полагались, работала исправно. Вот только его слова до адресатов не доходили. Если его кто-то и услышал, то не бойцы и не их командир. Наступление продолжалось. И, не встречая сопротивления, даже шло всё быстрее.
Связаться со штурмовой группой на других частотах не получилось. Командный пункт тоже не молчал – Максим услышал встревоженный голос Ортеги, который по-испански приказал прекратить движение и занять круговую оборону. В штабе роботов тоже засекли. Но генерал мог взывать к наступающим сколько угодно – они не слышали. Сигнал либо избирательно глушился, либо заменялся на другой с помощью какого-то трансмиттера.
А через минуту стало поздно. На людей со всех сторон обрушились быстрые тени. Они появились не только из окон. Казалось, они выбирались даже из-под земли – из клумб, лужаек и парковых полос.
И всё это был не хаос, а тщательно спланированное действо. Особенно это становилось заметно, если отмотать запись назад и включать тот или иной фрагмент не в реальном времени, а в ускоренном темпе.
Вначале более крупные из роботов стреляли, поражая огнем тех бойцов, у кого было тяжелое или скорострельное оружие. Затем их мелкие собратья быстро сближались и вступали в рукопашную. Вернее, это люди пытались отбиваться от них прикладами, ногами и руками, а у самих дронов имелись специальные резаки для ближнего боя. Крики людей, расчленяемых заживо, наполнили эфир.
Рихтер молчал, стиснув зубы.
«Не услышат. А вот другие – еще как».
Операторам оставалось только наблюдать за бойней. Когда волна механических убийц отхлынула, на улицах даун-тауна живых не осталось.
Рихтер успел увидеть, что какое-то количество атакующих сумели, не переставая стрелять, отступить к югу на открытое пространство. Их никто не преследовал.
Но на Пасео-де-ла-Реформа, бульваре Преобразований, не осталось ничего живого, ничего немеханического. Только трупы лежали в беспорядке, там, где их застала смерть. А бойцы, успевшие забежать в небоскребы, офисы и торговые центры, обратно уже не вышли. Через пару минут прямо по горке мертвых тел, сведенных судорогой или бьющихся в агонии, проехали несколько колесно-гусеничных дронов. Прозвучало несколько десятков выстрелов. Coup de grâce для уцелевших… тех, кого не добили резчики. Конечно, не из милосердия, а из чистого прагматизма. Порыскав среди неподвижных тел, как стая шакалов, они рассредоточились и унеслись в разных направлениях. И стало совсем тихо. Только дым поднимался над пористым асфальтом и бетоном, покрытым кровью.
Макс сидел с каменным лицом. Софи сжалась рядом с ним в комок. У Шарля дергался глаз. Оператор-француз был белым как мел, а через минуту просто выбежал из палатки, бормоча что-то неразборчивое.
«Всевышний…» – понял Рихтер всего одно слово, и это было не на языке Мольера, а на языке Магомета.
Сказать, что атака потерпела неудачу… эта фраза была издевательски интеллигентной для того, что они только что увидели. Целый батальон перестал существовать. Кое-где изуродованные трупы лежали в два слоя, сцепленные вместе, словно в тех самых подводных скульптурах рядом с Канкуном.
Вскоре стало ясно, что почти никто не вышел из «мешка». Ортега наконец-то смог докричаться до уцелевших. Связь, которая считалась максимально зашифрованной и надежной, снова работала. Но теперь было ясно, что и технологии вчерашнего дня корпам подвластны.
Грохотал гром. Артиллерия снова начала утюжить даун-таун и особенно район Куаутемок, но это уже не могло ничего изменить.
«Надеюсь, в этих высотках не осталось никого из мирных, – подумал Рихтер. – Даже мародеров».
Да. По сравнению с армией кибернетических убийц даже мародеры были… людьми.
За гору уничтоженного железа революционное командование заплатило четырьмя или пятью сотнями жизней. И это не говоря о паре подбитых танков «Абрамс», которые вражеский «скелет» успел вывести из строя играючи, с помощью «рельсы» и ракет, в то время как те просто не могли по нему попасть. Ракеты его прошивали любую броню как бумагу, и никто из экипажей не успел выбраться живым. Если кто-то и покинул машины, их добили роботы. А самого «скелета» вывели из строя и уничтожили только чудом.
– Продолжаем разведку, – сказала Софи. – Справимся и без этого лягушатника.
Рихтер кивнул, хотя знал из личного опыта, что сам он не лучший оператор дронов, при том, что технику всегда любил и старался в ней разобраться. Но не чувствовал ее, как могут некоторые. Конечно, если речь шла о сложных системах. А «луноход» был довольно труден в управлении.
Тем не менее ровер в его руках проехал еще четыре километра, почти замкнув круг вокруг главного очага сопротивления корпов. Проклятой ступенчатой Башни Тлачи. Они получили массу информации. Об укреплениях и завалах, о разрушенных домах, о лазах, не отмеченных на карте. Это было самое полное обновление данных о районе за неделю. Мины и ловушки… они раскрыли и пометили их тысячи. Как в древней игре «сапер», в которой надо ставить флажок на место, где, по-твоему, находится мина.
Потом удача закончилась, и ровер все-таки подбили. Но, по крайней мере, они с Софи поняли, чем. Миниатюрной миной размером с мышь, которая буквально вынырнула из мягкого грунта газона рядом с ними и бросилась на разведчика.
Значит, надо избегать открытого грунта. Ехать по твердому покрытию. Макс «вселился» в следующий из уцелевших дронов. Тот как раз пробирался через подсобные помещения ресторана, среди битой посуды и разбросанных гниющих объедков.
Тут же в углу лежала на полу дохлая кошка, опаленная до черноты. Крупная, явно жившая тут и кормившаяся. А рядом с ней копошился робот с нее размером, похожий на небольшого краба. Робот «ел» кошку. Кромсал миниатюрной дисковой пилой и втягивал в себя самые жирные куски.
Максим повернулся к Софи, готовый поддержать, если нужно. Увидел, как она дернулась и у нее вытянулось лицо. Подумал, что ее сейчас стошнит, и уже хотел дать ей бумажный пакет. Но она справилась.
– Это… abominación. Мерзость. Бедная божья тварь. Знаешь, я и не такое видела. Видела, как дети погибают на минах. Но здесь… это просто предел, – ее губы тряслись, в глазах стояли слезы. – Машины не должны есть плоть… Продолжай, прошу! Сделай, чтоб в походе этого «лунохода» был хоть какой-то толк.
«Луноход совершает экскурсию по аду, – подумал Рихтер. – Который оказался куда ближе, чем Фобос и Деймос».
– Знаешь, почему мне гадко? – продолжала девушка. Она прижалась к нему крепко, но никакой эротики в этом не было, и Рихтер просто гладил ее по голове, как маленькую. – Они делают это, чтоб запугать нас. Энергии им достаточно от солнца. Они делают это, чтобы нам было страшно. И сделают так даже с людьми. Вот и все.
– Я знаю. Хочу подвесить за яйца на люстре того, кто их создает.
– И я, Макс. А еще они учат роботов… более мелких… воссоздавать себе подобных. И не думают о том, что будет, если это когда-нибудь вырвется на свободу. Хочу выпустить им кишки и заставить сожрать. Но для этого надо закончить нашу работу. Соберись. У тебя получится.
И он снова засел за невидимые рычаги. Этот ровер прожил дольше, но погиб от поражения электромагнитным импульсом, источник которого они даже не смогли засечь.
Оставались еще два. И они доделали то, ради чего отдали «жизнь» их собратья. Картографирование подступов к даун-тауну и окрестностей объекта «Пирамида» было завершено. Теперь командование повстанцев могло почти на равных тягаться с теми, кто контролировал небо и космос. Правда, не везде, а только на этом пятачке земной поверхности. Но лиха беда начало.

Часть 5
Штурмуя небеса

Тлачи-билдинг, или «Башня Тлачиуальтепетль» (Tlachi-building, la Torre Tlachihualtepetla) – это самое большое сооружение в мире по массе и объему, также самое высокое сооружение в Мексике и третье в мире здание по высоте после нью-йоркской Стратосферной башни и сингапурского «Шагающего небоскреба» (однако по высоте до уровня последнего обитаемого этажа оно их превосходит). Здание имеет традиционную для мезоамериканской культуры форму ступенчатой пирамиды. Его высота – 1221 метр. Количество этажей – 231 м. Площадь – 3 млн 500 тыс. м2. Годы строительства: 2036–2038.
Здание расположено в районе Куаутемок, в даун-тауне Мехико-сити.
…Проектированием небоскрёба занималось архитектурное бюро Owings &amp; Merrill, которое ранее возвело такие здания, как «Башня Свободы» в Нью-Йорке и «Бурдж-Халифа» в Дубае. Изначально здание называлось «Мехико-тауэр», а имя «Тлачи-билдинг» получило в 2039 году, в честь Великой пирамиды Чолулы, знаменитой постройки времен тольтеков, чье полное название звучит как «Тлачиуальтепетль» и переводится с языка науатль как «Рукотворная гора».
…Фундамент здания и его конструкция обеспечивают ему повышенную устойчивость, поскольку небоскреб находится в активной сейсмической зоне. Его устройство и конструктивные материалы являются коммерческой тайной.
«…Посетите обзорную площадку на крыше здания и насладитесь незабываемым зрелищем одного из крупнейших городов мира».
Из Путеводителя по небоскребу «Тлачи-билдинг», Мехико, 2042 г. 

Четыре артиллерийских расчета отправили с позиции прямиком в полевой госпиталь. Техника осталась целой, если говорить об аналоговых приборах и механизмах. Сгорела почти вся электроника, которой имелось достаточно даже в «паладинах» полувековой давности. Но сильнее всего пострадали экипажи самоходной артиллерии и РСЗО. Все они получили поражения центральной нервной системы – от тяжелых до средних. А трое человек погибли на месте от кровоизлияния в мозг. Однако и тем, у кого повреждения были не такими тяжелыми, на восстановление понадобится много месяцев. Из строя они выбыли, скорее всего, до конца войны.
Это был не удар со спутника и не атака дронов, державшихся в пределах шестикилометровой окружности с Башней в центре, будто вокруг нее была проведена невидимая черта, которую боевые роботы не переходили, возвращаясь после каждой контратаки. Это было что-то другое, новое. Новое для всех здесь, но не для Макса. Он сразу узнал микроволновый бластер, который применялся в последних антитеррористических операциях Корпуса.
СВЧ-оружие – это не только старенькая и «безобидная» «Active Denial System» (и ее аналоги), чьи антенны создают электромагнитные колебания, поглощаемые верхним слоем кожи и оказывающие кратковременное шоковое воздействие на людей. Такие штуки уже почти лет сорок применялись полицией всех стран, а после и Корпусом мира для разгона толпы и недопущения посторонних на важные объекты. Здесь, в Мексике, они тоже имелись, но было в арсенале корпов и нечто гораздо более страшное. Способное вызвать вместо неконтролируемой паники инвалидность или смерть.
«Скорчер», прозванный еще «Выжигателем мозгов», испарял воду в тканях организма с такой скоростью, что приводил к необратимым поражениям нервных клеток. Впрочем, для электронных систем этот импульс тоже представлял опасность. Иногда его комбинировали с направленным инфразвуковым импульсом.
Армия развитого государства или даже крупной корпорации могла без особых затрат защитить личный состав от Выжигателя с помощью несложных средств. Это было оружие против нерегулярных сил. И тем обиднее, что оно собрало такую жатву.
Направить артсистемы, да и вообще всю технику революционной армии на модернизацию разом, чтобы защитить от таких дистанционных атак, пока не представлялось возможным. Но постепенно все они будут, как надеялся Рихтер, доведены до ума.
На той же базе «Сона Милитар» неподалеку от столицы постоянно кипела работа – там могли не только приварить лишний противокумулятивный экран и подшаманить движок, но и навесить танку Т-72 генератор оптических помех, превратив его в частичного невидимку. Или даже сварганить из частей двух боевых машин разных эпох нечто в духе сумрачного тевтонского гения времен Первой и Второй Мировой.
А артиллерийским расчетам уже этим вечером раздадут носимые средства защиты, которые полукустарно смастерили чуть ли не из проволоки в гаражах. На тему шапочек из фольги никто уже не шутил. Хотя Рихтер подозревал, что пострадавшие бойцы ехали сверху на броне или вообще находились снаружи.
Однако эффект корпами был достигнут, и прежде всего психологический.
«Похоже, после недавней атаки боевой дух армии на нуле, – подумал военспец, глядя на раненых – „легких“, стоящих в окровавленных бинтах, и „тяжелых“, среди которых были и пострадавшие артиллеристы, лежащие на носилках в ожидании транспорта, который отвезет их в одну из больниц в южной части Большого Мехико, подальше от войны».
Оставалось надеяться, что там их никто не накроет. Хотя от корпов можно ожидать чего угодно, вплоть до расстрела санитарных автомобилей и бомбежки госпиталей. Да и старинная Женевская конвенция и все более новые соглашения, как ни странно, не распространялись в полной мере на конфликты, где обе стороны де-юре не были государствами.
Рихтер предпочел бы не знать статистики, но ни одна из этих цифр не проходила мимо него. Экипажи еще пяти танков погибли в полном составе, убитые противопехотными роботами (и он видел, как почти все из них погибли!). Хотя, казалось бы, что может сделать такая мелочь против бронированной машины? Оказывается, может, и не только заскочив в открытый по раздолбайству люк.
А из уцелевших было много тяжелораненых, которые останутся инвалидами без супердорогих восстановительных средств.
«Значит, эти средства после победы надо найти», – подумал Максим.
Здесь же лежали вернувшиеся из последней атаки на даун-таун. Из пехоты батальонной тактической группы, собранной по добровольному принципу, то есть из самых идейных, воюющих не за страх и не за паек, вернулся только один человек из трех. И вернувшихся без ранений можно было пересчитать по пальцам.
Рихтер видел внутренности лежащего в беспамятстве человека, у которого был вспорот живот, явно не скальпелем хирурга. Он был обколот обезболивающим или даже введен в искусственную кому. Теперь полевой консилиум врачей решал, что делать. И доставка в госпиталь в тылу была опасна не только задержкой. Можно было угодить под обстрел.
Здесь не было даже палат, только перегородки из фанеры и даже пластмассы, ширмы и занавески. Но против своей воли, за счет зоркости глаз военспец видел, как работает эта жутковатая фабрика. Огромные рваные и резаные раны санитары обрабатывали конвейерным, буквально поточным, методом – ставили «заплатки» из холодной плазмы. Другим, кто был ранен легко, накладывали обычные повязки. Видел Макс и ранения в голову. У многих красные пятна проступали через бинты там, где должны быть глаза. Пахло кровью и горелым мясом – ведь ожоги имелись у каждого третьего. И только запахи дезинфицирующих жидкостей перебивали эту вонь.
Тишины и покоя тоже тут не было. Были ругань, суета, споры, жалобы и даже слезы. Все это напоминало христианское чистилище. И будто в подтверждение его слов кто-то запричитал по-испански:
– Боже, Боже!.. Иисус-спаситель, помоги нам… – и дальше зачастил по латыни: – Libera nos ad omnibus malis et actionem daemoniarum…
Похоже на псалом. Латинского языка в чипе почему-то не было, и Рихтер знал его плохо, но догадался по общим индоевропейским корням. «Избавь нас от всякого зла и деяний бесовских». Или демонических, что одно и то же.
– Выпотрошили, как коров на бойне, – заговорил сосед человека, вспомнившего в бреду язык древних римлян. С рыхлым лицом, похожий на пекаря или любителя поесть. – Эти твари режут людей. И жрут. Я туда больше не пойду… лучше смерть.
Не говоря ни слова, Максим подошел к мертвому бойцу, лежащему на кушетке напротив. Видимо, тот был еще жив, когда его доставили, и умер на руках врачей; рядом с ним еще стояла капельница. Следуя наитию, Рихтер провел ладонью вдоль его лица и считал картинки из глаз. Странно, что «линзы» у него вообще были – мужик выглядел как настоящий кадровый партизан. Похоже, это был офицер, кто-то из младших командиров «Авангарда».
И действительно. Полетели буквы:
«Мексиканская Революционная армия, Всемирный Трудовой Авангард».
Рихтер поместил информацию в буфер. Подошел еще к нескольким раненым, лежащим без сознания, и проделал ту же процедуру, пользуясь своим правом доступа. Их товарищи, стоящие рядом и переговаривающиеся вполголоса, как и немолодая санитарка с ведром, ничего даже не поняли.
Можно было, конечно, спросить разрешение. Но это отняло бы время, да и товарищей убитого и раненых это могло задеть, и они, скорее всего, разрешения не дали бы – особенно если суеверные. В Африке и Азии Рихтер сталкивался с такой реакцией.
Потом он совместил все скачанное в один образ. Сделал объемным и псевдотрехмерным. Преодолев секундное отторжение, подключился к файлу и вывел себе в глаза. И тут же в его сознание через зрение ворвалось столько образов, что он был рад, что заранее сел в расшатанное офисное кресло в углу, которое непонятно как оказалось в подвале, где разместился полевой госпиталь.
Это было не видео и не голограмма, а почти реальность, за вычетом осязания и запахов. Рихтер почувствовал себя в шкуре этих людей.
…Подбитый дымящийся полицейский «Армадилл» – младший брат «Носорога», весом в двести килограммов и с шестью колесами, ехал, не переставая стрелять, прямо по человеческим телам, на которых копошились какие-то существа поменьше. Существа ли? Металлический блеск не оставил сомнений. Тот, кто вел съемку глазами, укрывался за баррикадой и стрелял по нему из рейлгана, но эту заразу не так просто убить, если не знаешь, куда стрелять. Другие палили из автоматов. Хотя тут помог бы только крупнокалиберный пулемет. Откуда-то из укрытия, из-за спины смотрящего, в колесного робота ударил снаряд, и тот разлетелся на несколько кусков. Но радостные крики людей были недолгими – секунду спустя на того, кто вел первую запись, бросились с нескольких сторон темные верткие силуэты, появившиеся словно из ниоткуда. Рельсовая винтовка в его руках стреляла, но, очевидно, мимо. Объектив задергался, а потом раздался скрежещущий звук и страшный захлебывающийся крик. Остальное время камера – точнее, «линзы», забрызганные кровью, снимали уже с уровня земли. Из глаз мертвеца, лежащего на биопластиковом дорожном покрытии.
Вскоре запись закончилась и началась другая. Максим продолжал смотреть.
Через полчаса Софи привела его в чувство, тронув за плечо.
– Ты в порядке? Пойдем! Сейчас будет совещание.
Она подумала, что Макс просто задремал. А он и сам не мог понять, зачем смотрел эти записи. Ничего нового и полезного о противнике Рихтер не узнал. Кроме разве того, что маленькие роботы куда опаснее крупных. Раньше он знал это в теории. А теперь увидел, как они двигаются, – так быстро, что обычный человек почти не может попасть в них из стрелкового оружия. Может только случайно, длинной очередью или если стреляют сразу человек пять.
Они совершенствовались. Не только «железо», но и программное обеспечение. Еще пять лет назад в боевых операциях Максим видел, как неграмотные террористы без проблем выбивали таких крошек с расстояния из старых «Калашниковых». Но теперь те двигались с кажущейся хаотичностью, меняя направление несколько раз за секунду. Прицельная стрельба теряла смысл при таком небольшом угловом размере. Только очередями или гранатами. Если только у тебя самого рефлексы не усилены.
Усовершенствованные дроны могут поражать даже боевые машины. Некоторые из них подрывают себя, прикрепляясь к уязвимым узлам и взрываясь, как кумулятивный снаряд. Он видел такое. А вдруг есть и те, кому даже танковая броня в прямом смысле по зубам? Не резакам, а плазме, разумеется. И скорее всего, экипаж обречен, если в броне будет прожжена дыра, а рядом – собратья этой твари…
– Подожди меня минутку. Подойду к своим, перепишу им кое-что. Это важно.
– Хорошо, только недолго. Нас уже ждут.
Вернувшись из полевого лазарета на первый этаж торгового центра, Макс не сразу нашел отряд «Панчо Вилья». И не нашел бы еще долго, если бы один из парней не помахал ему рукой. Маркеры то работали, то не работали, но чаще были деактивированы.
Народу прибавилось. Если подземный этаж ТЦ «Койот» был похож на переполненный вокзал, то здесь, на первом этаже, людей было меньше, – это были те, кто находился в постоянной боевой готовности, те, кто в случае чего будет отражать контрудар корпов, которого давно ждали и, если честно, опасались, хотя Центр по расчетам должен был находиться за пределами радиуса досягаемости вражеских дронов.
Жизнь подразделения была четко организована. Внизу сновали адъютанты, носили универсальные контейнеры и бегали по другим поручениям. Работала столовая, а кого-то уже посадили на гауптвахту. И всё это под землей. Там можно было не таиться.
А тут, наверху, в торговых помещениях супермаркета, не стоило забывать о маскировке. Никаких лишних хождений, тем более с оружием. Экраны из «умной материи» («экраны такой-то матери», как звал их кто-то из славян) закрывали окна и дверные проемы. Регулярно сменялись караулы и шла другая рутинная работа.
Если кто-то и мог «попасть в кадр» (например, случайно или специально залетевшему микроботу), он должен был выглядеть как обычный мирный житель или, в крайнем случае, – вооруженный бандит и мародер.
«Но только не увлекайтесь отыгрыванием роли», – говорил своим Рихтер.
Конечно, при желании этот маскарад можно было разоблачить. Он спасал только от беглого случайного взгляда – хоть с дрона, хоть из космоса.
Рихтер предпочел бы, чтобы здание над их головами было более капитальным – но знал, что для удара со спутника большой разницы нет, если речь, конечно, не идет об укрепленном бункере. Шансов выжить под сложившимися плитами меньше, чем под грудами кирпича, но это справедливо только для землетрясений. Здесь любое попадание будет означать смерть всего живого в надземной части здания. А надеяться, что корпов сильно сдерживает штука под названием «общественное мнение», было смешно. Их даже законы сдерживали лишь частично.
Своему отделению он переписал 3Д-записи, которые скачал в госпитале. Пусть посмотрят на досуге. А сам побежал догонять Софи.
Совещание в подвале должно было начаться с минуты на минуту.
– Садитесь, живее! – приветствовал их Сильвио, не забывший обнять свою невесту. – Сейчас будет говорить генерал Ортега.
Вообще-то полное имя его было Хулио Алехандро Ортега, но Макс предпочитал про себя называть генерала «дядюшка Юлиус», как героя одной детской книжки, потому что знал русский, а на русском первое имя звучало смешно. Так же смешно, как фамилия Диксон или сокращение Дик от имени Ричард на английском. Неудивительно, что партизан-дальнобойщик требовал называть себя иначе. А уж про китайские имена и говорить нечего.
Софи Сильвио посадил рядом с собой, Максу указал на свободный стул с другой стороны от себя. Стульев было достаточно – все-таки тут собрался только командный состав. Они были частью из кафе, частью раскладные, туристические.
Генерал Ортега – сухонький старичок с усиками и похожей на тонзуру лысиной, смахивающий на скромного почтальона или клерка, – откашлялся. Трибуной ему служила стойка, за которой раньше сидела девушка, выдававшая в этом супермаркете кредиты. Теперь на эту стойку повесили флаг «Авангарда». Стул у него был крутой, из «умной материи», и сразу принял форму эргономического кресла, похожего на трон. Говорили, что у старика больная спина, а вообще-то ему на излишества плевать.
– Без лишних предисловий давайте начнем, товарищи. Мне это место не нравится. И то, что мы набились сюда как селедки в бочку… это нехорошо.
В оригинале он сказал «Estar como sardinas en lata». Сардины тут были привычнее, чем сельдь из северных морей.
– Не есть хорошо, – повторил генерал. – Но наверху еще хуже. Они видят нас сквозь стены. Там мы без пяти минут покойники. И это будет продолжаться еще почти неделю. Пока у нас не появится какое-никакое ПВО. Точнее, ПВО-ПКО. Силы противовоздушной и противокосмической обороны. Мы можем повременить с атакой до этого срока. Это спасло бы многие жизни. Но… великий Че Гевара говорил о законе велосипеда. Революция должна двигаться вперед, иначе она падает. Сегодня спутниковым ударом накрыли точно такое же расположение войск в соседнем районе. Но погибло всего десять человек, потому что командование приняло решение передислоцировать силы. А нам перебазироваться уже смысла нет. Осуществляя это, мы себя только засветим. Нам предстоит большое дело. После того, как оно будет выполнено, угроза бомбардировок, как мы считаем, резко снизится.
Рихтер знал, что главные структурные элементы военной машины повстанцев надежно укрыты. Можно было не переживать за них, они смогли бы выдержать даже бомбежку. Несколько командных пунктов развернули на станциях метрополитена и в других подземных сооружениях. Использовали и бункеры старых времен – еще до образования Мирового совета, – которых тут было ничтожно мало по сравнению с Северной Америкой и Евразией, но они все же были. Те, кому положено, знали их местонахождение. Ортеге наверняка оно было известно. А Максим этого не знал – как, наверное, и все остальные в этом зале.
– Итак, нас щелкнули по носу, – снова заговорил Ортега, прокашлявшись и выпив минеральной воды. – Многие сегодня отдали жизнь за революцию. За лучшую жизнь для наших детей. Убитые железными слугами международного капитала и его компрадорских приспешников. Я не буду много говорить… Напомню тем, кто только к нам присоединился, как это произошло. Примерно в 18:20 начался обстрел наших постов западнее района Куаутемок на проспекте Пасео-де-ла-Реформа из минометного и стрелкового оружия. Это были легкие колесные дроны, которые быстро меняли позиции. Наша контратака с целью перехвата сначала имела успех, мы уничтожили шесть из них и еще около десяти легких роботов, которые появились для защиты из подземных коммуникаций. Подавили около тридцати огневых точек. Тоже кибернетических. Продвинулись почти на полкилометра. А что было потом, вы уже знаете. Мы попали в окружение. Сейчас войска отступили на прежние позиции. Точное число жертв уточняется. Но и гадов неслабо потрепали. Никто не погиб зря. Мы прощупали их оборону, и это поможет нам, когда придет время. А оно придет очень скоро…
Он говорил еще минут десять, но Макс стал подозревать, что больше ничего нового не услышит.
Рихтер встретился взглядом с Сильвио, и тот кивком дал ему понять, что военспец прав.
Обмен сообщениями – хоть звуковыми, хоть текстовыми, был сведен к минимуму в целях секретности. У большинства просто деактивировали часть функций «линз» и «ушей», потому что от рефлекса, выработанного годами, просто так не избавиться.
Когда речь закончилась, выступили еще несколько человек, но ничего, что было бы неизвестно Максу, тоже не сообщили. Совещание продолжалось еще минут двадцать, обсудили текущие вопросы, потом Ортега распустил собравшихся. Все торопились вернуться в место постоянной дислокации. Рихтер тоже, не задерживаясь, направился размашистым шагом к выходу. Из намека Сильвио он понял, что будет атака, но о ней известят не раньше, чем за пятнадцать-двадцать минут до начала. Это не произносилось вслух, можно было только догадываться.
«Секретность, как накануне операции „Оверлорд“», – усмехнувшись, подумал военспец. Даже он, совсем не разведчик и не контрразведчик, видел слабости и проколы в этой игре, которую вели дилетанты против экспертов. Да, они выкладывались по полной, но опыта это не заменяло. Оставалось надеяться, что повстанцам повезет. И те, кто противостоит им, недооценив, допустят ошибку. Людям свойственно ошибаться.
Рихтер шел по гулкому переходу из подземной стоянки. Он ненадолго задержался, чтобы проведать нескольких знакомых и узнать у них про снабжение, но не застал их на месте. А когда поднимался по лестнице, заметил наверху, на первом этаже супермаркета какое-то оживление. Видимо, несмотря на конспирацию, такие слухи невозможно удержать. И все готовились к бою, и жили этим ожиданием.
Смуглый боец в камуфляжных штанах и футболке (Рихтер безошибочно узнал португальскую речь) громко спорил с таким же эмоциональным и активно жестикулирующим повстанцем-итальянцем на тему калибров и марок огнестрельного оружия. И хотя каждый говорил на своем языке, они не только понимали друг друга, но их понимали все собравшиеся вокруг латиноамериканцы. Это происходило благодаря работе «трансляторов» в их ушах, которые переводили схожие языки одной романской группы без единой задержки и ошибки.
В другом флегматичном здоровяке военспец навскидку предположил соотечественника, а оказалось, что тот скандинав. Вместе с невысоким азиатом в кепке с красной звездой гость с севера Европы тащил старый патронный «цинк». Рихтер сразу вспомнил шутку Гаврилы про недостаток монголов в отряде. Азиат оказался вьетнамцем.
Но в любом случае это было необычно, потому что в основном жители Азии считали, что «всё это ваши европейские разборки». На своей земле они готовы были сражаться, когда четко определен противник. Но ехать на другой конец света, в чужую страну… такие исключения можно было пересчитать по пальцам. Кроме покойного Селима – Макс не мог вспомнить никого с Востока, тем более Дальнего.
И все же они действительно были интербригадой. Слышал он и родную немецкую речь. Несколько русских… а может, украинцев, белорусов или даже казахов, либо всех вперемешку – на английском обсуждали с их командиром отделения, мексиканцем Рамонесом, вопросы тактики. Эти все были из нового пополнения, по именам он их не знал.
Тут же рядом находился импровизированный тренажерный зал. Кто-то громко ругался по-английски с испанским акцентом, и Рихтер призвал новобранцев к порядку. Похоже, конфликт вспыхнул из-за доступа к штанге или тренажеру для пресса. Макс знал по личному опыту, что бойцы скорее подерутся из-за такой ерунды, чем из-за трений, существовавших между их нациями. Впрочем, он не склонен был идеализировать это братство. Это братство под огнем. Когда битвы пройдут или хотя бы наступит затишье, они снова перестанут быть прообразом единого человечества будущего, а станут теми, кем были. Разделенными границами, языками и культурами.
«И у тех, кто по другую сторону баррикад, трения тоже забыты, – мрачно подумал Рихтер, вспомнив „матадоров“. – Снова больше значит идея, а не кровь и почва».
Хотя, конечно, были народы, с большей или меньшей симпатией относившиеся к лозунгу «Земля будет свободна!». И прямой корреляции с доходом на душу населения тут не было. Больше значили история и культурный бэкграунд. Не говоря уже о том, что гигантское большинство стран, этносов и организаций просто не примкнули ни к кому, выжидая, чья возьмет, или надеясь, что все образуется само.
И насколько совпадали мотивы у тех, кто тут собрался под одним знаменем? Или у них только враги общие? Все эти мысли Макс гнал от себя, чтобы не мешали работать.
Возле каморки интенданта Рихтер внезапно увидел знакомую двоицу. Бывшие агенты-ликвидаторы были все еще вместе, в составе четвертого отделения. И не в своих попугайских нарядах, а в обычном камуфляже с разгрузками. Получали новые бронежилеты.
Хотя на их одежде не было пыли и грязи и оба не получили ранений, Рихтер знал, что они побывали в недавнем бою. Теперь Пабло и Паблито выглядели совсем не такими бойкими, как по пути в Мехико. Посттравматический синдром? Вряд ли. Макс видел агентов СПБ и знал, что рефлексия – качество, которое делает сотрудника спецслужб профнепригодным. Они должны быть не более сентиментальны и чувствительны, чем роботы. Но эти двое сделали свой моральный выбор. Значит, отличались от других. И, наверное, чем-то были похожи на него.
Он приветственно помахал им рукой. В ответ один из них, Пабло, кивнул, а второй – потолще – Паблито (фамилии свои они так и не назвали), показал рукой жест, похожий то ли на рокерскую «козу», то ли на мафиозную распальцовку. Сохранили даже чувство юмора. Молодцы. И уже то, что они собирались идти в ад снова, говорило о них лучше всяких слов.
Новички глядели с тревогой. Это было новое пополнение, необстрелянное. Среди них попадались те, кто повоевал в других частях страны. Но больше было совсем зеленых, рядом с которыми «канкунцы» выглядели уже ветеранами.
Возле каморки интенданта, которого Гаврила называл замом по тылу, – хотя со своей должностью он совмещал еще и функции начальника вооружения, – скопилась небольшая очередь. Получая оружие, новобранцы радовались, как дети подаркам на Рождество.
Оружие выглядело солидно. Эта была уже не та пестрая смесь из купленного на черном рынке за собранные краудфандингом деньги и недавних трофеев, отбитых у полиции, которой они вооружались в начале войны. Получив доступ ко всем военным базам страны, командование расщедрилось. И это понятно. Ведь от предстоящего боя зависело многое, если не всё. Но и краудфандинг продолжался, хотя СПБ и перекрывала канал за каналом. Упорно циркулировавшие слухи гласили, что на «борьбу с крокодилами» в Мексике жертвовали миллионы глобо даже «звезды», например, известный в сети автор юмористических роликов, актеры, музыканты и так далее. Впрочем, у Максима не было уверенности, что денежные поступления «матадорам» идут только от крупных корпораций. Многие в консервативных кругах называли революционеров слугами антихриста, писали про «зверства, достойные Чингисхана». Были и совсем не мракобесные и не фашиствующие знаменитости, которые говорили, что поддерживают наведение порядка как меньшее зло.
Пополнение арсенала шло полным ходом. Несмотря на обстрелы, подъезжали грузовики, замаскированные под гражданский транспорт. Привозили оружие и патроны, медицинское имущество. Амуницию вроде ремней и разгрузок, кое-что из формы и даже легкие бронежилеты иногда печатали прямо на месте, на принтере из найденного на складах сырья. Точно так же биопринтер печатал питательные брикеты. Более сложные модели, реквизированные в заведениях общепита, выращивали всё, от искусственной капусты до говядины, поэтому рацион у партизан был разнообразный.
Тем временем весь отряд получил дополнительные бронежилеты и адаптивный камуфляж, самонаводящиеся гранаты и новые автоматы помимо тех, с которыми приехали из Канкуна. И Максим обнаружил себя – по распоряжению Сильвио – в роли инструктора для всего отряда, а не только своего отделения.
Хотя эти вещицы Корпусом никогда не применялись, он хорошо помнил курс лекций про нестандартное и ретро-оружие.
– АВМ, Автомат Валентинова модифицированный, – тоном экскурсовода объявил военспец, сделав трехмерную развертку. – На разных языках данный тип оружия называется по-разному, например, «штурмовая винтовка» или «автоматический карабин». «Автоматом» его зовут скорее по традиции. Создан в Ижевске, принят на вооружение в 2032 году, но использовался ограничено. Стоял на вооружении армии Российского Государства до ее радикального сокращения. Сегодня применяется полицейскими силами в отдельных странах Евразии. Использует боеприпас 7,62 мм. Телескопические патроны с металлокерамической гильзой и пулей в углепластиковой оболочке. Возможно использование бронебойных пуль с сердечниками из карбида вольфрама. Предназначен не только для борьбы с живой силой, имеющей персональные бронежилеты, но и для уничтожения лёгкой бронетехники, а также низколетящей легкобронированной воздушной техники. В целом удачное завершение линейки «калашниковоподобных» штурмовых винтовок, обеспечивающее высокие ТТХ при невысокой стоимости производства. Вот из нее современным боеприпасом точно можно пробить рельс. В виду специфики наших врагов основная ставка будет делаться именно на бронебойные патроны.
– Хо-хо! Теперь мы вдвое больше мяса для нашей коровки запасем! – Гаврила часто цитировал советские мультики и фильмы, иногда перевирая фразы.
Макс строго посмотрел на него, и приколист замолчал, потупив взор.
Закончив показывать функционал оружия, Рихтер подошел к другому, только что полученному от начальника службы вооружения контейнеру.
– А вот другой образец штурмовой винтовки от «Хеклер и Кох». HK-XM25. Германское качество, эргономический дизайн. Пули цельнометаллические, патроны с легкой композитной металлопластиковой гильзой. Калибр 5.56 NATO. Магазин рассчитан на 60 патронов, а не на 32, как у предыдущего автомата, при почти таком же размере магазина. И само оружие почти ничего не весит – без патронов 1,3 кг. Игрушечка. Теперь я расскажу про армейскую снайперскую винтовку, тоже из Российского Государства. Она называется «Пищаль», от названия оружия, которым вооружались стрельцы Ивана Грозного. Но ее никто из служивших так не называет. Наверно, звучит оно несерьезно. Зовут ее СВП-75, сленговое название – «палка». Не спрашивайте, откуда оно взялось. Технологически она представляет собой доведение до совершенства тех приемов, которые использовались еще в легендарной СВД. Это марксманская винтовка, рабочий инструмент пехотного снайпера. Использует стандартные винтовочные патроны 7.62 мм. Прицел с восьмикратным увеличением… чего вам вполне достаточно. Также ее любят наемные убийцы, но я вам этого не говорил. Вы знаете, что не стоит недооценивать огнестрельное оружие… как делают наши враги. Все эти три образца достаточно старые и не интегрируются в боевую сеть. Да, это лишает стрелка части возможностей, вроде виртуального прицела или стрельбы по маркерам. Но зато их можно использовать автономно без всякой внешней электроники и сетей. В нашей ситуации это скорее плюс, чем минус. Есть сведения, что будут работать глушилки любых сигналов. Мы отстреляем по нескольку десятков обойм… а в виртуальном тире вы можете отстрелять хоть тысячу. Вы должны быть готовы воевать хоть электромагнитным и самонаводящимся оружием, хоть дедовским пороховым.
С патронами напряженки не было. Она была только со временем.
Против боевой техники у них тоже имелись свои сюрпризы. Не были оставлены без внимания и средства противотанковой борьбы. Вдобавок к основному оружию отделение получило то, из чего можно уничтожить тяжелую технику. Наличие экзоскелетов сильно упрощало проблему переноски тяжестей.
Розите, которая была по основной специальности не медиком, а снайпером, выдали тяжелую «антиматериальную» винтовку. Весила та немного, но способна былаподбить хоть БМП, хоть почти любого робота. Винтовки те, конечно, не антиматерией стреляли (англоязычный термин мог ввести в заблуждение), а были обычными крупнокалиберными снайперскими винтовками, предназначенными для уничтожения боевой техники и других материальных объектов. Отсюда и название.
Кому-то до них выдавали РПГ-29 «Вампир» и американские «Джавелины», а их отделению достался шведский «Карл Густав». С оружием теперь тоже был полный интернационал. Еще им достался китайский ручной 40-миллиметровый гранатомет от компании «Norinco». Рихтер давно не удивлялся, что старое оружие нормально служит. Им еще в Академии объясняли, что в военном деле важно соотношение цены с эффективностью, и, если оружие придумано сто лет назад, но работает, – оно будет применяться. Конечно, речь обычно шла о современных репликах или об экземплярах, находившихся на консервации на складах длительного хранения.
Несколько почти новых «Тараканов» дополнили коллекцию. Реактивный пехотный огнемет российского производства на это насекомое не очень похож, но, будучи компактнее и легче своих предшественников, по сути представлял собой ту же снаряд-ракету, начинённую огнесмесью, выпускаемой из короткой «шайтан-трубы». Для выжигания врагов в помещениях – самое то.
Электромагнитными «рельсами» их было не удивить – им дали еще два рейлгана, и теперь они могли подбирать вооружение хоть по личным предпочтениям и склонностям, хоть по характеру целей и местности. Выдали и еще одну штурмовую винтовку «Корректор», пули из которой на финальном участке траектории могли проводить автономную корректировку курса, находя цель, даже при промахе со стороны стрелка.
Отдельный ажиотаж вызвало появление из металлического контейнера с биометрическим замком штуки под названием «гироджет». Когда-то такое название носил реактивный пистолет производства США, который ограничено применялся даже во Вьетнаме. Но сегодня это был еще один шаг вперед в направлении «умного оружия». Компактное ракетное ружье с управляемыми снарядами, которые назывались флешеттами, как те стреловидные дротики, что метали с самолетов еще в Первую мировую.
– Санчес, ты не возражаешь против этой хреновины? Из нее можно из-за угла шмалять, – усмехнулся Рик Уоррен, глядя на эту штуку. – Возьмешь?
– Что я, трус? Стрелять из-за угла? – фыркнул Санчес и повернулся к Максиму. – А если серьезно, босс, то возражаю. Я и без нее хороший стрелок. Отдай тому, кто хуже управляется с пушками. И кто копыта отбросит от небольшой ранки. Я-то сдохну только от пули в голову. Да и то воскресну, как зомби… и еще врагов погоняю. А вот ее можно щелчком пришибить!
Здоровенный афроюжноамериканец кивнул на Ингрид. Та вспыхнула, надулась, но возражать вслух не стала. Тем более ружье – легкое, похожее на детский водяной пистолет, – ей явно понравилось. Оно действительно было очень эргономично и легко в освоении. Само оно не весило почти ничего, тяжелыми были только снаряды. Картриджи с ними вмещали по десять флешетт. Их она распихала в карманы разгрузки, которые сами застегнулись и приняли наиболее удобное положение. Каждая из флешетт была миниатюрной управляемой ракетой. Вылетала из ствола она сравнительно медленно, под действием пневматической силы. А скорость набирала уже вне пусковой установки, когда запускался крохотный маршевый двигатель.
Да, это было оружие не для массовой битвы в поле и не для схватки лицом к лицу в тесных коридорах, – скорее, для чего-то среднего между ними. Вроде работы бойца поддержки штурмовой группы, действующей в городской застройке. Да и снаряды дорогие. Но, даже если отбросить принцип «трофейное – значит, бесплатное», у гироджета была куча преимуществ. С ним любой мало-мальски знакомый с геопозиционированием боец может почувствовать себя снайпером. Лазерный прицел выводил картинку на визор шлема или прямо в линзы. Ракеты следовали за трассой лазера или наводились на «зайчик» луча. А еще управлялись вручную. Или отправлялись по заранее загруженным координатам. Да и собственный интеллект у них был на самый крайний случай. Не эйнштейновский, конечно, но намного выше, чем у примитивных пуль «Корректора». Они могли выбрать из ближайших самую важную цель, а у нее – самое уязвимое место. Это было оружие не для скорострельной пальбы в направлении врага, а для одиночных, но смертельных выстрелов. Флешетты в картриджах были разных типов, в том числе бронебойные.
Гироджет можно было ставить и на небольшие дроны. Так как у него не было отдачи, стрелять из него мог даже небольшой летающий робот, в отличие от обычных автоматов, отдача которых не позволяла вести прицельный огонь с малых воздушных дронов. К тому же его удобно было подключать к тактическим системам управления.
Тактическая командная система отрядов была сведена в единый комплекс со средствами целеуказания. Простенькая система, но удобная. Максим вспомнил, как он, инструктируя бойцов-партизан, говорил им: «Не нужно бояться умной техники. Она не сделает вас машиной». Крестьяне – индейцы и метисы – слушали его внимательно, разинув рты, но, похоже, не до конца верили. А теперь даже они уже привыкли к шлемам с «очками», которые сами показывают стрелку во время боя жизненно-важную информацию – где враг, сколько до него метров, сколько патронов в магазине и каковы направление и скорость ветра. Правда, иногда они крестились, прежде чем надеть шлем, и бормотали слова покрепче, чем «Madre de Dios».
Они получили и три средних боевых экзоскелета «Торнадо». Конечно, не «Мастодонт», но тоже немаленькая штука. Килограмм пятьдесят весит, но сил прибавляет вдесятеро. Броня была уже взломана. Столичное отделение «Авангарда» – точнее, его хакеры – поработали на славу.
– Как они это сделали? – удивлялся Виссер. – Там такая защита была, что мозги сломаешь. Видно, что они далеко от меня ушли. Мне бы только в «Тетрис» играть.
Экзоскелеты были сняты с трупов завлеченных в засаду корпов, причем элитных штурмовиков группы быстрого реагирования, а не простых «матадоров». Теперь костюмами можно было пользоваться. Только сначала пришлось провести санобработку – отмыть их получше от крови и внутренностей, проветрить от запаха дерьма и гари, а также замазать дыры чем-то вроде герметика. Броню получили Рик и еще один боец из другого отделения, здоровый скандинав Олаф (которого Гаврила часто просил «сказать что-нибудь на своем родном арабском», но швед, а может, норвежец, не понимал юмора). «Умная броня» была похожа на панцирь лобстера своим сегментированным покровом.
«Я дурак, так хоть броня у меня будет умная», – неуклюже пошутил Рик.
Надевший экзоскелет дальнобойщик скалился и корчил рожи, подняв забрало шлема. Со «скелетом» уже был интегрирован специально под него разработанный пулемет, к которому имелось достаточно боезапаса, включая бронебойный. Пули с сердечником из обедненного урана не только пробивали и прожигали броню, но и портили экологию, о чем не преминул сказать Ян. Впрочем, он согласился, что дело, на которое пойдут эти пули, – благое, а об окружающей среде можно подумать уже после победы. Патроны обладали такой разрушительной силой, что тренироваться дальнобойщику придется почти целиком в виртуале, чтобы не разнести весь подвал. Мешки с песком их задерживали плохо. Зато этот пулемет сможет уничтожать даже средние танки корпов.
Третий выдали самому Рихтеру.
– Не бери его, – остановил Макса появившийся из ниоткуда Сильвио, когда тот уже надевал снаряжение, похожее на полный рыцарский доспех, с той лишь разницей, что в экзоскелет можно было влезть без помощи оруженосца. – У тебя будет другая задача.
– Какая?
– Пойдем, коммандо. Это военная тайна. Назначь себе замену… временную. Ортега хочет забрать тебя для чего-то важного.
«Коммандо» – иногда он так называл Макса. Но это было неверно, и Рихтер всегда яростно возражал. Это все равно, что ландскнехта назвать рыцарем. Может, по нынешним временам рядом с никогда не служившими в регулярной армии ополченцами он и выглядел военным-профессионалом, но по меркам горячего двадцатого века был довольно средним бойцом. И уж точно не был экспертом-диверсантом.
Брифинг, – иначе говоря, совещание высшего офицерского состава, – проходил в подвале соседнего банка, здание которого тоже было реквизировано. Раньше эту комнату занимали служба безопасности и охрана депонентских ячеек, которые находились тут же, под землей, в огромном бронированном зале, целая стена которого состояла, как соты, из сейфовых дверец. Что стало с их содержимым, Максим не знал.
В полутемной комнате, укрытой защитным коконом от всех видов прослушки, его ждали всего три человека. Один из них был генерал Ортега, второй – командир танкового батальона субкоманданте Шульц, которому также недавно дали в подчинение артиллерийскую батарею. Третий – худой мужчина в пиджаке мышиного цвета, с расчесанными на пробор волосами, был Рихтеру неизвестен, хотя ему почудилось что-то знакомое в лице этого человека. Тот сидел во главе стола, и Максиму его не представили.
Судя по всему, собравшиеся что-то бурно обсуждали еще до появления Рихтера и Сильвио Хименеса. Командир отряда «Панчо Вилья» опустился на стул, Макс сел рядом, чувствуя на себе взгляд субъекта в пиджаке.
– Вы хотите штурмовать Тлачи? – кипятился Шульц, которого в жизни звали Давид Натанович.
– Да вы сбрендили. Проще разнести ее артиллерией. Или держать осаду, пока сами не сдадутся.
– Там очень прочный напряженный железобетон, – спокойно отвечал Ортега, хотя видно было, что он на пределе, повторяя это далеко не в первый раз. – Снарядов понадобится много, и они пробивают дыры только в внешнем слое. Башня выдерживает столкновение с самолетами. А осаду они могут держать даже не годы, а вечность. Все удобства им давно перекрыли. Но у них всё автономное. Сдается мне, людей там совсем мало.
– Чем нам мешает эта пирамида? Пусть стоит.
– Мешает, – заговорил третий. Голос у него был скрипучий, будто синтезированный. – Кроме чисто практического, есть один психологический момент, товарищи. Пока мы не контролируем даже всей территории столицы, мы не можем говорить от имени всего народа Мексики.
– Ну тогда дайте мне штук восемь старых «Абрамсов», «Леопардов» или Т-90, и я их выкурю, – пробормотал Давид Натанович, внешне совсем не похожий на еврея.
Биография его в интербригаде была хорошо известна, и словоохотливый кадровик «Авангарда» (да, «эйч-арами» тут еще служили люди!) рассказал Рихтеру на собеседовании, что он не первый военный, который к ним пришел. Вот только «Шульц» давно уже бывший военный. Отец его был родом из Воронежа, но уехал в Землю Обетованную, где и родился Давид.
Последние лет двадцать Натаныч работал охранником в супермаркете в Хайфе, а в молодости был командиром танкового экипажа и успел поучаствовать в конфликтах с «Хезбаллой» и в операциях в Палестинской автономии. Потом ушел из армии по политическим мотивам. Как сам говорил, «проникся сочувствием к угнетенному арабскому населению». По материнской линии его предки тоже были из СССР, и приехали к Мертвому морю с Черного. Максим давно заметил, что люди, чьи генетические линии прошли через эту ушедшую на дно Атлантиду, имели на себе некоторые родовые отличия, своеобразные знаки, хоть и не мог сформулировать, в чем их суть.
Пока Натаныч был обычным военспецом в звании лейтенанта, а не командующим, Гаврила пытался троллить его бородатыми антисемитскими приколами вроде: «А ты, Сруль, будешь Акакием!». Но оказалось, что израильтянин со своим одесским юмором имеет на каждую из этих шутокготовый ответ, да и сам может поддеть так, что любой покраснеет. Этих присказок он знал сотни, да таких пошлых, что был единственным, кто мог заставить русского врача замолчать.
– Где я тебе их возьму? – возмутился Ортега. – Ты еще скажи – «Меркавы»! Вы и так уже сожгли нам целый полк бронетехники, а продвинулись всего на километр. Причем половину парка потеряли от мин-ловушек, даже не попадая под прицельный огнь. Хотя пытались стрелять с предельного расстояния. Скоро будешь командир танкового корпуса… без башни. Как ты думаешь, Максим? Ты же лучше знаешь последние приемы и оснащение наших врагов. Пехоту сегодня серьезно потрепали. Есть ли смысл посылать «броню» в первом эшелоне? Вчера железяки подбили несколько наших танков, навалившись толпой. Но мы бы раскатали эту мелочь гусеницами, если бы ввели в бой все, что имеем? Верно?
Он явно льстил Максиму. Сам Рихтер отнюдь не считал себя экспертом стратегического уровня.
На стене с опозданием загорелся экран, на нем появилась карта, отмасштабированная и отцентрованная на Тлачи-билдинг. А прямо над столом появилась голограмма башни, высокая, похожая на свадебный торт из-за ступенчатых террас. Ее можно было вращать и делать любой участок прозрачным. Вокруг башни светился синим круг из зданий, которые удерживали корпы. Он почти повторял по форме район Куаутемок, кое-где выходя за его пределы. На нем выделялись несколько ступенчатых домов размером поменьше, окружавших Башню. Как и сама Тлачи, они были построены на месте уничтоженных в ходе теракта 2036 года зданий. Приземистые и прочные, c узкими для офисов окнами, они как будто были построены именно с учетом возможного штурма.
– Я бы не рекомендовал вести танки в Куаутемок первыми. Сгорят как свечки, – сказал Макс, помня о своей роли военного специалиста и подытоживая то, что они узнали в ходе разведки дроном. – Только во втором эшелоне. Мы все видели, какие силы они применяют против пехоты, но не можем знать, что у них наготове против танков. Это силы корпорации, а не кадровая часть Корпуса мира. Но даже там, где я служил… хотя наши подразделения и не предназначались для борьбы с бронетехникой… хватало роботов, которые могли выполнить эту задачу. Я анализировал последний бой. В каждой волне такие роботы были, но не больше пяти процентов. Если их будет половина, никакие танки дольше минуты не продержатся. Вы просто не успеете вывести технику – они могут появиться у вас за спиной, используя подземные коммуникации, любые проломы, канавы, трубы. Если нельзя выбить клин клином и почти нет своих дронов, то нужна старая добрая пехота.
Рихтер понимал, что своими словами подписывает приговор многим, кто умрет в авангарде наступления, прикрывая танки. Но правда была в том, что бездарная потеря бронетехники их бы не спасла, им все равно пришлось бы кидаться в гущу боя, но уже без огневой поддержки за спиной.
– Вот видите, – произнес Ортега, оглядев собравшихся, и мужчина в пиджаке ответил ему кивком. – Я же говорил. Поэтому нужен массированный штурм пехотой. Не батальон, не два, а все наличные силы! Все, кто может держать оружие. Артподготовка, конечно, не должна прекращаться. Но желательно не допустить обрушения этой штуки. Да, она уродливая. Пародия на нашу историю. Но обваливание этой чертовой стратосферной хреновины в виде детской пирамидки накроет город таким столбом пыли, что неделю нельзя будет дышать без маски! Да и позора не оберемся. К тому же нам надо захватить ее быстро, чтоб не дать корпам подорвать то, что есть там внутри. Там много ценного.
– Я догадываюсь, – кивнул Натаныч. – Но у них за океаном в правлении компании хватает моих собратьев… духовных, а не кровных. Поэтому корпы до последнего будут надеяться, что оборудование не придется взрывать. Короче… хватит делать мне беременную голову. Что ты предлагаешь, Хулио? Ты видел, какие потери в пехоте? Думаешь, найдешь добровольцев? Ты мне смешно не делай.
По-испански эти одесские идиомы звучали забавно.
– Пойдут, но только по приказу. И те, что в первых рядах, понесут страшные потери. Страшные! – Натаныч перешел на испанский и произносил «р» в слове «horroroso» не так как мексиканцы. Но он не картавил и не грассировал, как француз, а, скорее, выговаривал ее твердо, как русский.
– Таков наш долг, Давид, дружище, – неожиданно мягко начал фразу Ортега, обращаясь к своему соратнику. – Ты знаешь, на войне люди иногда погибают. Предлагаю комбинированную атаку с земли и с воздуха.
Последние слова он произнес жестко и бескомпромиссно.
– И когда вам завезли сверхзвуковые штурмовики? – продолжал ерничать израильтянин, водя по карте волосатым пальцем. – А может, еще и боевые спутники?
– Не смешно! Их у нас еще долго не будет. Но у нас есть джет-паки, – с воодушевлением проговорил Ортега. – И коптер-паки. И даже мотопарапланы. Все это хорошо послужило для «Аладдин-экспресса». Почему не попробовать здесь?
«Аладдин-экспресс» – так называлась нелегальная сеть по доставке грузов исламских повстанцев, которая действовала по всей Юго-Восточной Азии. В Южной Америке еще в августе создали ее аналог, и он неплохо поработал на победу революции. Но то было в горах. А тут огромный мегаполис. Однако Рихтер уже понимал, к чему они клонят.
– Нужны добровольцы для штурма этой махины с воздуха, – прозвучал в тишине голос типа в пиджаке.
«Товарищ N, как его все называют. То есть почти Немо».
– У товарища Максима Брауна есть хороший боевой опыт, – в скрипучем голосе Ортеги послышалось торжество. – Он летал на джет-паке, причем военных моделей. Думаю, освоить коптер-пак ему труда не составит. И он очень талантливый младший командир, владеющий знаниями о противнике… из первых рук. И способный действовать в сложных условиях в отрыве от основных сил.
– Мы наслышаны о Максиме… Максиме Карловиче, – сказал Давид Натанович. – Его опыт десантных операций нам пригодится.
Коптер-пак – или «рюкзак с пропеллером» – Рихтеру, конечно, осваивать не было необходимости. Он летал на таких еще в юности, правда, на более маленьких. Управлять ими было проще, чем джет-паками и платформами, и разрешение получить мог даже подросток. Коптер-пак не мог развивать такую скорость, как ракетный ранец, но имел перед ним важные для их задач преимущества: меньшую шумность и отсутствие конденсационного следа. В действие «рюкзак» приводил электромотор. Только у этой модели были еще и раздвижные крылья из сверхпрочного гибкого пластика, что при необходимости превращало летчика в миниатюрный параплан и позволяло парить, экономия заряд и снижая шумность до нуля… на время. После гаражной доработки в сторону лучшего охлаждения и шумопоглощения получилась мечта диверсанта. Даже странно, что ничего такого не выпускалось фабрично. Да просто в мире пока еще не было задач для таких устройств. Можно ли сделать летательный аппарат невидимым с помощью «умного покрова»? Рихтер не знал, но подозревал, что да. А сам пилот будет невидимым благодаря надетому на него костюму. Но не менее важно было сделать его незаметным и в других диапазонах.
– Ну так что вы скажете?
Рихтер понял, что все взгляды обращены на него.
– Я полечу, – не задумываясь, ответил Макс.
– Другого ответа я и не ждал… l’hombre, – сидящий рядом Нефтяник похлопал военспеца по плечу. – Ты же настоящий el Cazador.
То есть не только мужик, крутой мэн, но и «охотник». Рихтер не подал вида, но такое внимание к его персоне ему уже начало надоедать. Все эти дешевые понты для него ничего не значили.
К слову, им говорили, что надо выбирать конспиративные имена и позывные без прямой связи с их реальным родом занятий. Но почти все на этот совет наплевали, кроме разве что Максима. Никогда в жизни он не стал бы охотиться на зверей, разве что умирал бы с голоду.
– Мы вам оказываем большую честь. Но это и большая ответственность, – кивнул Ортега, меняя жестом руки изображение на экране, где появились схемы знакомых Максиму летательных аппаратов.
– А теперь к делу. У нас есть три десятка коптер-паков типа «Нетопырь». Коптер-байки нам не удалось довести до приемлемого уровня шума, как и ховер-платформы с джет-паками. Настоящие парапланы тоже не годятся. Слишком большие. Поэтому полетите на этой модели.
– Кого из своих я могу взять с собой? Всех? Или тех, кто специализируется на легком оружии?
– спросил Макс.
Он понимал, что тяжелые пулеметы они вряд ли возьмут с собой в полет.
– Тех, у кого есть опыт полетов с такими штуками. И желательно им иметь не очень большой вес.
– То есть массу? – уточнил дотошный Рихтер.
– Именно. Антигравитацию пока не придумали. Остальных заберем для наземных сил. Помимо твоих бойцов, ты получишь в свое распоряжение двадцать пять отобранных нами добровольцев.
Рихтер понял, что его отделение на время – а может, навсегда, – перестает существовать. Отныне он должен возглавить сводный отряд «летунов». А уж что будет после боя – это бабушка надвое сказала.
– Не подкачайте. Никто еще не делал ничего подобного. Вы будете первыми.
– У Отто Скорцени в свое время получилось. Получится и у нас, – произнес человек в пиджаке, товарищ N. – Los murciélagos.
Он назвал их летучими мышами. В его искусственном голосе не было никакого акцента.
– Вы не забыли, что город сам по себе находится в двух километрах над уровнем моря? На такой высоте коптер-пак может отказать.
– Ой вэй, не надо бояться, мы все предусмотрели, – произнес Натаныч, чем-то напомнив Рихтеру его приятеля Гаврилу. – Знаешь анекдот про советских космонавтов? Как Брежнев запланировал полет на Солнце, чтобы переплюнуть американцев, высадившихся на Луне?
– Знаю, бабушка рассказывала, – кивнул Максим, но израильтянин его опередил.
– «Так ведь мы сгорим, Леонид Ильич!» – «Вы что думаете – в Политбюро дураки сидят? Ночью полетите!», – пересказал он бородатую шутку в лицах, подражая голосу бровастого советского генсека.
Все засмеялись. Разве что у пиджачного на лице не было ни тени улыбки.
– Вот-вот. Мы уже проводили пробные полеты. И ничего, никто не упал. Будете лететь на предельной высоте, – снова взял слово Ортега, который явно разбирался в теме лучше, чем танкист. – На ваше счастье, костюмы снабжены системами регенерации воздуха и запасом кислорода. На случай применения оружия массового поражения. Вам это тоже очень пригодится. По нашим расчетам, гарнизон сосредоточен на средних жилых этажах. Верхние контролируются прежде всего автоматикой. Они ждут чего угодно, но не атаки с воздуха. Взлетите с базы «Сона Милитар», сразу же активируете частичную невидимость. После небольшой доводки и установки дополнительных батарей и охладителей рюкзаки позволят вам пролететь до тридцати километров без подзарядки. Это с большим запасом. Маршрут будет для вас обозначен на картах. Вы обогнете южную оконечность укрепрайона с запада и войдете в опасную зону с северо-запада. Здесь вы переведете генераторы невидимости на максимум. Над укрепрайоном даун-тауна пролетите на максимальной высоте. И на подлете к Тлачи разделитесь и начнете снижение. Будет ранее утро, до рассвета. Прогноз погоды благоприятный. Дождя скорее всего не будет. А небольшая облачность и темнота – ваши союзники. Задача группы – штурм здания с воздуха и поддержка наземной операции.
– А если их засекут, есть шанс подавить огневые точки? – спросил Сильвио. – До того, как они десант на болтики разберут?
– Молодой человек, артиллерийский дивизион не просто так расходует снаряды, – объяснил израильтянин, потерев переносицу, будто поправлял очки. – Мы зашугали корпов, они как мыши под веником сидят. И есть у нас еще кое-что, так сказать, бронепоезд на запасном пути…
Он не договорил, осекся, будто ему в мозг пришел сигнал: «Замолчи!». А может, так оно и было.
– Да чтоб я так жил! – танкист-артиллерист взорвался, словно снаряд. – Конспираторы хреновы! Всё, я зашил себе рот, больше ви меня не услышите.
Но вместо молчания последовали выражения на русском, иврите и даже идише, которые транслятор не смог перевести аналогами, давая описательный перевод. К слову, Рихтер свой прибор давно не настраивал на немецкий как основной. Инглиш стал ему привычнее, и даже его испанский стал более беглым.
Видимо, выходец из ближневосточной страны был действительно незаменим как тактик, если его терпели, несмотря на такой характер. Наблюдая эту «хуцпу», то есть показную наглость и нахрап, Максим понимал, что для Давида Натановича колорит давно канувшей в Лету Одессы столетней давности был частью стиля, а не идентичности. Еще один симулякр и придуманная личина. Примерно то же было и с Гаврилой, который на публику сокрушался, что Сталин расстрелял слишком мало народу, но не стеснялся потреблять плоды культуры «прогнившего Запада». Или с Зораном, который не соблюдал в быту никаких предписаний своей религии, мотивируя это тем, что он, дескать, находится на святой войне.
Среди них настоящей идентичностью на первый взгляд обладал только Рауль… да и его «индейскость» могла быть усвоена не из живой традиции, а из комиксовых адаптаций и старых передач сетевизора. Но Рихтер в этом проблемы не видел. Все настоящие великие страны были сначала придуманными.
Повисла тишина, и Максим не мог знать, общаются ли они в этот момент за его спиной через сообщения. Мерзкая изнанка технологий. Нарушил молчание через пару минут Ортега, постучав по столешнице костистым, как коготь птеродактиля, пальцем.
– Если все успокоились, я продолжу. Важное дополнение, товарищи, – у него были манеры испанского гранда или школьного учителя словесности, какие до сих пор оставались в некоторых дорогих частных пансионатах. – Надо быть готовыми воевать без хайтека. Потому что на этом поле мы отстаем от них на пятьдесят лет. Техники говорят… крысы могут заглушить связь в любой момент. Полностью. Или, что еще хуже, – перехватить и изменить любую команду. И как только мы засечем такие попытки, мы тут же выключим командую среду. Оставим вам только то, что было в ХХ веке. Оптические прицелы и связь через аналоговую рацию… которая тоже может пропасть. Поэтому хорошо, что вы учились ориентироваться на местности, общаться в бою с помощью жестов и воевать по старым уставам с помощью допотопных автоматов. Вопросы есть?
Он смотрел на Рихтера и Хименеса, сидевших ближе всех к выходу. Взгляды двух других старших офицеров были устремлены на них же. Только сейчас Рихтер осознал, что Ортега с Натановичем – реликты совсем другой эпохи. А вот возраст третьего он определить не мог. Ухоженный, подтянутый субъект в пиджаке – ему могло быть и за пятьдесят, и меньше сорока. И даже столько же, сколько этим двоим, если он имел доступ к дорогостоящим процедурам. Как такого человека вообще занесло в революционное движение? Но старшим виднее.
Рихтер уже хотел открыть рот, но Сильвио Хименес его опередил:
– Им нужен минимум день на подготовку и чтобы сработаться. Иначе это как нырять в реку с крокодилами!
Максим был благодарен Сильвио, потому что в противном случае это пришлось бы сказать ему самому. Он бы не постеснялся, но чувствовал, что задавать старшим офицерам такие вопросы – слегка не по рангу. В Корпусе это должен был сделать его непосредственный командир.
– Хорошо, – сказал товарищ N, который явно был здесь главным. – У вас будет весь завтрашний день, вечер и ночь, но не больше. Атака состоится на рассвете. Приказ я вам только что скинул. Полное полетное и боевое задание, а также схемы вам загрузят на месте. При угрозе попадания в плен – удалите их, а потом уничтожьте чип.
Он замолчал. Ортега и Давид Натанович покивали седыми головами.
– Всё. Можешь идти, военспец. А ты, Сильвио, останься. Завтра будет решительный день. Да поможет нам Бог, товарищи! – последнее слово старый командир интербригады сказал по-русски.
– И вот еще что. Это касается вас обоих. О том, что вы услышали в этой комнате, никто, кроме вашей новой сводной группы «Ягуар», не должен знать.
– Подозреваете, что есть «крот»? – приподнял бровь над искусственным глазом Хименес.
– Может быть. Или целый выводок.
Рихтер вспомнил: говорили, что недавно в лагерь приезжал команданте Фульхенсио Диас Росос – кадровый полицейский и офицер спецназа в отставке, борец с наркомафией. После революции он сразу объявил о том, что сердцем и душой с народом. Но верили ему слабо. Он был не беден, и лет пять назад обвинялся в коррупции и злоупотреблении служебным положением, но был оправдан. Правда, ушел на пенсию на несколько лет раньше положенного. Злые языки говорили, что он в обиде на Мировой совет и правительство Мексики за то, что те лишили его льгот, компенсационных выплат и чуть было не отправили в тюрьму. Еще он явно рисовался. Носил френч и камуфляжную кепку, курил сигары и явно косил под Фиделя Кастро.
«Зазнался, – шептались о нем. – Думает, что он Бенито Хуарес, Симон Боливар и Уго Чавес в одном лице». Но его ценили, ведь довольно мало кадровых полицейских переметнулись на сторону противника. В основном просто разбежались по домам после того, как правительство исчезло, а гарнизон столицы, как ранее и второй из неподконтрольных зон – Тихуаны, капитулировал… Точнее, даже не капитулировал, а просто негласно был распущен и растворился… вместе с деньгами со счетов, сложной техникой и даже офисной мебелью.
Всё это еще предстояло расследовать рыцарям холодной головы и горячего сердца, хоть они и открещивались от всех ассоциаций с ЧК Дзержинского, а официально их работники назвались просто «inspector de Seguridad» – инспекторами безопасности. Тяжело, наверное, проверять каждого, и Рихтер не хотел бы оказаться на их месте. Бывали и перегибы. Вряд ли chequistas спали спокойно, и неясно, что их чаще будило, – подъем по тревоге или ночные кошмары.
Но Максим таким людям, как Росос, не доверял. Хотя не только этот Фульхенсио вызывал у него подозрения.
– Уточняю, – произнес товарищ N, глядя прямо на Максима. – В приказе сказано, в какой последовательности информировать бойцов новой группы. Только так и ничего не сообщать раньше! Всё под твою ответственность. За разглашение… ты знаешь, военспец, что полагается. И за ошибки, ведущие к провалу.
Рихтер кивнул, хоть его и резануло, что ему, по сути, угрожают. И после краткой паузы произнес:
– Так точно.
– Ну вот и хорошо, что мы друг друга поняли. Кстати… вроде был композитор, твой полный тезка?
– Да… так точно, композитор!
– Понятно, – человек в пиджаке усмехнулся. – Свободен, старшина.
Рихтер развернулся – не на каблуках, как на параде, а более вольно, и пошел к выходу. Он знал, что впечатление бывает обманчиво, но этот человек вызывал у него меньше всего симпатий из тех, кого он пока увидел в «Авангарде». К сожалению, командиров не выбирают, ему ли не знать.
Он покинул комнату, а Сильвио остался. Плотно пригнанная дверь с герметичным уплотнителем закрылась, и теперь Максим не услышал бы из маленького «зала совещаний» ни звука, даже если бы захотел.

* * *

Он попрощался со своими, но без особых сантиментов и уж точно без слова «прощай» – это считалось плохой приметой. Не всем было плевать на приметы, как ему.
– Ну что, бывалые камикадзе! – напутствовал его Гаврила. – Удачного полета! Возвращайтесь все целыми, чтобы мне не пришлось вас штопать. Эх… я бы свой глаз отдал, лишь бы полетать с вами и пострелять сволочей.
Максима неприятно удивило, что про летающие ранцы уже слышали многие, хотя он приказ о секретности соблюдал. К счастью, никто пока не догадывался, что летят они к Тлачи. Думали, будут патрулировать горы и гонять контрабандистов.
С Максом в группу «Ягуар» отрядили Диего, Санчеса и – неожиданно – Ингрид, которая была знакома с таким видом транспорта. И еще более неожиданно – Рауля.
– Я летал на таком. Когда доставлял посылки, – улыбнулся индеец в ответ на вопрос, когда же он освоил эту технику. – У меня много внуков в горах.
Улыбался он одними уголками губ и глазами, что в сочетании с неподвижным безэмоциональным лицом выглядело странно для привыкшего к западной культуре человека. Но Рихтер знал, что даже от одного племени к другому обычаи автохтонов очень отличаются. Он уже не был уверен, из какого именно народа происходил Рауль. Может, он вообще не с Юкатана. Там никаких гор нет.
Гаврилу оставили во временном тыловом госпитале, в метро, где от него будет больше пользы, чем на передовой.
Когда Рихтер последний раз говорил с ним, было слышно по голосу, что доктор – нервный и взвинченный.
– У меня полно работы, – завершил разговор тот. – И будет еще больше. У нас тут целая эпидемия. Травматическая. И после недавней бойни я понял, что моих знаний о ранах ни хрена не достаточно.
Остальных – дальнобойщика Рика, снайпера Розиту и стрелка Зорана – передали в отделение Рамонеса aka «Портье», который, как болтали, переживал не лучшие часы своей жизни. Его видели глотающим таблетки, а кто-то говорил, что у него зашит диспенсер транквилизатора. Но все сходились на том, что сквозь сильный запах мятной жвачки чувствовали от сержанта Рамонеса запах алкоголя. Никто не заложил его комиссарам, потому что парень бодрился и выглядел адекватным.
Рихтер хорошо понимал этого товарища – не каждый день идешь в лобовую атаку на механоидов, которые перед этим выкосили целый батальон, превратив его в кровавое месиво. Но очень надеялся, что у того не сдадут нервы в гуще боя. И за своих бойцов, которые попали под начало Портье, Максим тоже переживал. Видимо, даже за этот короткий срок успел к ним привыкнуть.
Все уже знали, что «Панчо Вилья» в полном составе пойдет на штурм. А про маршрут летунов, кроме них самих и высшего командования, не знал никто. Секретность соблюдалась строго.
Виссер поедет вместе с «воинами-ягуарами» и повезет кое-что из коммуникационного оборудования в обычном кейсе, в каких раньше возили ноутбуки. Он был посвящен в детали операции, но на него у командованияимелись другие планы. В полет его не возьмут, хотя он сам об этом еще не знал. Он останется на базе для сопровождения операции с земли.

Софи встретила Макса в коридоре, когда их уже ждали машины, чтобы везти на военную базу. Он и сам хотел попрощаться с ней, но закрутился с подготовкой и сборами и забыл. Да и, по большому счету, для него это было не так уж важно.
Летуны уже взяли снаряжение, упакованное в спортивные сумки и рюкзаки, так что его можно было принять за личные вещи. Всё тяжелое, включая оружие, экзоскелеты и коптер-паки, уже переехало на машины в нескольких краулерах. Когда-то появление этих краулеров, или «ползунов», похожих на обволакивающие коконы с движущейся нижней поверхностью, заставило почти вымереть древнюю профессию грузчика везде, кроме бедных стран, где много неквалифицированной рабочей силы. Интересно, были ли в отряде те, кто из-за них оказался на улице и без средств?
– Удачи тебе, Максимилиан, – сказала девушка, бесцеремонно подходя поближе. – Возвращайся, как говорят англосаксы, in one piece.
– Safe and sound, – ответил он. – И обязательно с победой. А где ты будешь находиться во время «Часа Икс»?
– Секрет. В общем, буду заниматься другим важным делом. Мы все ходим под Богом… точнее под «Дамоклами». Но там будет относительно безопасно.
– И это хорошо.
Затем она обняла его, довольно целомудренно, но чуть дольше и крепче, чем следовало. Или это ему только показалось? Черт ее знает. Но вряд ли стоило поминать нечистого при ней, подумал Макс, учитывая, что она его еще и перекрестила.
«А ведь ты не так проста… и не так чиста с точки зрения вашей морали, как хочешь казаться», – подумал Рихтер.
Хоть она и полагала его простачком, он знал людей достаточно, чтобы читать такие вещи по глазам. Сам Максим думал, что область действия морали должна охватывать только делание или неделание зла. А никак не отношения между полами, пищевые привычки, режим дня и другие вещи, которые так любят подминать под себя моралисты и церковники.
А если ее ненаглядного Си, не дай бог, укокошат, долго ли она останется одна? Вряд ли. Понятно, что женщины всегда не прочь иметь запасной вариант, такова их природа. На войне данное выражение приобретает прямой смысл. Но ему это было до лампочки. Так что чары свои она расточала зря.
Для доставки на базу им дали не грузовики «Койота», а два небольших рефрижератора, в которых перевозили натуральную говядину компании «Happy farm». До войны машины этой транснациональной компании были известны как постоянная мишень атак веганов, которые обливали грузовички красной краской, изрисовывали граффити и оскорблениями. В конце концов компании пришлось проводить ребрендинг и менять название на более корректное. Раньше она называлась «Meat Meadow» – «Мясной луг». Ее основные производственные мощности находились в Азии, но продавалась продукция на всех континентах.
Вряд ли кто-то заподозрит, что в рефрижераторах повезут людей. В кузове ощутимо пахло, повсюду были пятна и подтеки. Значит, торговая сеть работала даже после революции. Неудивительно, учитывая, что фермеры массово пускали последние стада под нож и сдавали их на мясокомбинаты, чуя непредсказуемое будущее. Поэтому мясо даже подешевело. Естественно, хладогенераторы были отключены, и из кузова выбросили все лишнее, чтобы освободить побольше места. Возили тут не туши на крюках, а уже расфасованные бифштексы и вырезки. К слову, если верить рекламе, в разделочных цехах компании не работал ни один человек. Животных гуманно убивали и разделывали роботы.
Рихтер вспомнил, что видел такие фургоны с пятнистой коровьей расцветкой в Лондоне. По-английски их слоган раньше звучал лучше всего: «Meet us on Meat Meadow!». Надпись переливалась на бортах рядом с красным бифштексом, который казался рельефным и будто сочился кровью.
Агрессивный и провокационный маркетинг на время повысил продажи. Но потом в Европе прошло множество судебных процессов, которые, как и постоянный вандализм со стороны защитников животных, привели к тому, что слоган убрали, а расцветку сменили на серую.
Никто из бойцов не стал шутить по поводу машин, но каждый про себя усмехнулся. «Если это придумал Сильвио, я его, конечно, не побью, – подумал Рихтер. – Но если какая-нибудь мелкая тыловая крыса, то выскажу потом все, что думаю».
Никто не роптал, тем более что, когда они тронулись, тяжелый запах почти исчез – его вытянуло через вентиляцию. Кибер-водитель вел машину ровно, и они уже должны были выехать на междугороднюю автотрассу, когда Максиму пришло короткое шифрованное сообщение: «Назначение – К».
Пришло через общую сеть «Авангарда», но уровень шифра был выше обычного. Такой, что даже с ключом понадобилось десять секунд, а без ключа быстро не расколешь. Конечно, корпы справились бы рано или поздно, но даже тогда их аналитики могли бы не понять, что означает это сокращение.
Повинуясь команде Рихтера, которую никто из остальных даже не заметил, грузовик свернул на ближайшей развилке на шоссе направо, а не налево. И поскольку в кузове не было окон, бойцы поняли, что их привезли не туда, только когда открылась аппарель, и они начали выскакивать наружу.
– Какого черта? Это не база! У меня там брат служил! Это гребаный Койоакан! Городок студентов! – выразил всеобщее удивление парень по имени Альфонсо.
Обо всех латиноамериканцах с таким именем Гаврила говорил, что они, видимо, живут на иждивении своих баб. Но говорил не в глаза, а то его давно бы зарезали.
Рихтер объяснил им, что планы изменились. Мол, база «Сона Милитар» перестала быть таким уж безопасным местом. Поэтому была команда прибыть в Койоакан.
В Университетском городке Национального автономного университета завалы на дорогах уже разобрали, но сами руины зданий, уничтоженных атакой со спутников, еще напоминали об обстреле. Над ними стелился дым. Кое-где были расставлены предупреждающие знаки и натянуты светящиеся в темноте ленты, какими экстренные службы огораживают опасные участки.
Здесь, в большом здании Центральной библиотеки, имелся удобный подвал, где можно было разместиться, чтобы войти в симулятор. А большего им и не надо. Отрабатывать совместные полеты планировалось в виртуале, но каждому предстояло сделать один контрольный вылет в одиночку и в реале, имитируя разведывательную операцию или доставку груза – над южными пригородами столицы, чтобы корпы не заподозрили ничего раньше времени. С джет-паками повстанцы и раньше летали на патрулирование. Поэтому особых подозрений одиночные полеты вдали от передовой не вызовут. А по поводу обстрелов оставалось утешать себя тем, что бомба два раза в одну воронку не падает.
По пути Рихтер залюбовался шикарным мозаичным фасадом здания, с узорами, стилизованными под орнамент древнего храма ацтеков. Но невольно вспомнил и об их зловещих ритуалах.
«Глупости. Почти каждый квадратный метр земной поверхности, кроме Антарктиды, полит человеческой кровью и пропитан памятью о зле. Ацтеки тут не хуже и не лучше других. И древние славяне приносили человеческие жертвы, и германцы… И даже если у кого-то нет каннибалов среди дедушек в сотом поколении, то точно есть в тысячном».
Их встретили двое усталых, но трезвых сержантов и один робот, который должен был помочь с выгрузкой. Вопросов не задавали. Один из сержантов отвел партизан в предназначенное им подвальное помещение. Похоже, придется привыкать к катакомбной жизни, раз уж пока небо и космос принадлежат противнику.
Кампус после недавних обстрелов и эвакуации был почти безлюдным, и никто не мешал им заниматься. И вот после многих часов тренировок и полетов «во сне и наяву» бойцы сидели за столом в своем подвале, выжатые как лимоны или как привычные для местных лаймы.
Время приближалось к полуночи. Это было их личное время, но Рихтер запретил засиживаться. Надо было хотя бы три часа поспать перед боем.
Вернувшись из закутка, где стояло кресло для входа в симулятор, Максим застал весь костяк отряда сидящими за столом. Из-за стенки раздавался могучий храп остальных. Сам он восхищался людьми, которые могут спать в такое время. Ему самому было неспокойно. Не до бессонницы, конечно, но просто тревожно.
Почему-то, увидев их застолье, он вспомнил разговор с Иваном.
«Мы не знаем, в который раз мы здесь, – говорил тогда хакер. – Не знаем, возникли ли мы из первичных атомов, появившихся в ходе инфляции в зарождающейся Вселенной. Ведь даже в космосе есть инфляция, а значит, рыночные отношения вечны и божественны, ха-ха. А может, нас придумали мозги Больцмана, зародившиеся в вакууме. Или мы живем в симуляции, запущенной школьником из иного мира. Но это не имеет значения. Потому что здесь, в этом мире, мы реальны. И это наш мир, за который мы будем бороться».
Макс вспомнил, что этот тяжело больной человек с нелегкой судьбой и завиральными идеями уже отдал жизнь за будущее, до которого еще черт знает сколько миль по бездорожью. Нельзя было его подвести, оплошать, сломаться…
Рихтер выбросил всё из головы и еще раз посмотрел на своих товарищей. Кто-то подал ему стаканчик, где оказался коньяк. Чертовы суеверные алкоголики, подумал он.
– Prosit! – Максим пригубил свой напиток. – За ваше здоровье!
Закуска была очень скромной – нельзя было объедаться, а выпивка – еще более умеренной. Все пили разное. Ян Виссер, который, как и Иван, предпочитал пиво, хоть и безалкогольное, сейчас сидел с бокалом кислотного цвета дряни. Своей тощей фигурой похожий издалека на погибшего приднестровца троцкист-эколог предпочитал овощные смузи и фреши, которые отжимал сам. Иногда ему было трудно найти для этих «похудательных смузей» свежий сельдерей. Он не был веганом, только употребляющим рыбу вегетарианцем, который мог при необходимости съесть и небольшое количество мяса. Но поездка в мясном фургоне пришлась ему не по вкусу. «Я могу есть плоть убитых млекопитающих. Потому что знаю, что сельское хозяйство и транспорт убивают куда больше. Но я жду того дня, когда смогу не убивать в процессе своей жизни ни одно существо».
«И как он это представляет? – думал Рихтер. – Санатории для коров? Безопасные коридоры для пролета комаров? Предупреждающие знаки для грибков и бактерий, а то не дай бог им повредит наша иммунная система? А дикую природу он тоже хочет перевоспитать?».
Но, как всегда, военспец смолчал. Он помнил, какой шум поднялся, когда ученые компании Monsun по заказу все той же «Happy farm» создали «не страдающих животных», не испытывающих страха и боли, почти неразумных, хотя способных питаться и набирать вес.
«Животные-зомби», – окрестили их в Сети, и гвалт поднялся такой, что компания понесла миллионные убытки и к проблеме подключились власти. Общественному мнению проще оказалось принять искусственное мясо из чанов и пробирок, чем такое.
– Ты что, хочешь сбросить вес? – скептически спросил, оглядев тощую фигуру голландца, Хуан, один из мексиканцев-новичков, который раньше был сборщиком ананасов на плантации и поэтому находился в неплохой физической форме.
– Нет, поддерживаю здоровье. Надеюсь прожить долго.
– Оптимист, блин, – хохотнул Диего.
– Кстати, Ян, дружище, в атаку ты не пойдешь, – произнес Максим то, что уже давно должен был ему сказать.
– Как это не пойду, командир? – голландец явно приуныл. – Почему?
– Сильвио написал мне в последний момент, что твой пост здесь. Ты останешься и будешь для нас запасным командным пунктом, если с ТЦ «Койот» что-то случится. Но тебе будет не менее жарко. Похоже, ты будешь на подхвате на случай проблем со связью. Будешь координатором. И все мы под прицелом спутников, ты не забыл? Да и любые вылазки корпов не исключены. Не бойся, без риска не останешься.
– Ну, тогда о’кей. Я уже заметил, что девяносто пять процентов этой войны проходит за экранами мониторов.
– Что такое мониторы, амигос? – спросил их Диего, панибратски кладя руки обоим на плечи. – Старинные сторожевые корабли?
– Не. Это выражение такое. Обозначало экран, когда тот еще был материальным, в виде ящика, и стоял на столе. На ножках. – Виссер и сам такие мониторы не застал.
– Во как. Ну, буду знать.
– А вы знаете, в чем ценность этой башни? – Ян обвел взглядом каждого, но ответа не добился.
– Ладно, поясню. Вы в курсе, что находится на «минусовых» этажах Пирамиды?
– И что же? – спросил Рихтер.
– Как, тебе разве большие боссы не сказали, Макс? – удивился бывший дизайнер. – Там внизу в Тлачи второй по объему дата-центр в Западном полушарии.
– По объему данных или по физическому размеру?
– По объему данных. Никто не знает, сколько там эксабайтов. Но и по размеру оно не маленькое. В серверном зале, говорят, чуть ли не рельсы проложены, а то устанешь ходить. Говорят, подвальные помещения выходят за пределы зоны, которую занимает надземная часть небоскреба.
– Понятно, – кивнул военспец. – А самый крупный центр где?
– В США, Сиракьюз, штат Нью-Йорк, – улыбнулся голландец. – Хоть и говорят, что сейчас все технологии и данные распределены, но ключевые ниточки из рук выпускать америкосы никогда не любили, – слово это он явно почерпнул из лексикона Гаврилы. – Я бы сказал, где ключевые центры Восточного полушария, но вы и сами знаете.
– В материковом Китае, – ответил Рихтер наугад.
И, как оказалось, угадал.

Атака была назначена на «3:55 AM».
В четыре утра будет еще темно. И когда они долетят до даун-тауна, солнце еще не покажется из-за горизонта.
С помощью камеры, установленной в трехстах метрах от линии фронта, Рихтер рассматривал укрепрайон Куаутемок, вглядываясь в каждое окно и каждый выступ стены. Если бы Пирамида стояла в чистом поле, было бы легче. А здесь каждый дом может таить любые сюрпризы.
Уцелевшие окна были абсолютно непрозрачны и через «линзы» казались матовыми, а разбитые и отсутствующие будто залила чернильная тьма. Военспец почувствовал неприятный холодок. Силуэт башни выступал из полумрака, как огромный термитник. Она возвышалась над городом ─ гигантский памятник тщеславию, покруче, чем Вавилонская башня.
И им придется туда лететь.
«Не боятся только психи и дураки», – сказал он себе.
На позициях вокруг укрепрайона собранные со всех соседних штатов отборные подразделения la Milicia уже облачились в экзоскелеты. Макс невольно подумал про рыцарей и Средневековье. Разве что оруженосцев у простолюдинов-ополченцев не было. Впрочем, и эту роль им приходилось выполнять друг для друга – те, кто был еще не одет, помогали надевающим броню.
Но, продолжая эту аналогию, они даже сейчас были легкой кавалерией по сравнению с той тяжелой конницей, которая имелась у врага.
Зрелище запоминающееся. Он видел на позавчерашних учениях, просматривая их в записи, как наступает бронированная пехота, и сейчас всё должно было смотреться так же, хоть он и увидит это только с неба.
Красные звезды на броне соседствовали с католическими крестами и изречениями на латыни и испанском. Штатное и нештатное вооружениенадежно закреплено. Некоторые из «скелетов» склепаны и сварены кустарно и похожи на изделия афганских ремесленников или гоблинов-мастеров из вселенной Warhammer 40000. Но даже они пойдут в атаку.
И все же этих бронеходов было не так много по сравнению с легкой пехотой. Рихтер полностью разделял скепсис Ортеги в отношении закованных в броню неуклюжих исполинов. Не потому, что такой род войск слаб в принципе, а из-за того, что конкретно этим костюмам пора на свалку.
На практике Максим воевал только в средних, но из курса тактики знал, что современные тяжелые «скелеты», подобные тому, уничтожение которого он видел глазами ровера, тоже очень эффективны. Человек в них не только защищеннее, но и быстрее обычного пехотинца. Может бежать со скоростью лошади на рысях. И теряет разве что в гибкости, да более высокий профиль имеет, из-за чего по нему легче попасть.
А вот в средних он почти ничего не теряет в ловкости и подвижности. Может даже залечь. И по размерам его фигура не больше человеческой. Такими были «Торнадо», которые получили Рик и другие парни – кстати, как там у них дела, готовы ли, не дрейфят ли?
Но у пехотной массовки были не такие современные штуки, а ржавые махины, похожие на ту, в которой щеголял убитый агентами-перебежчиками «матадор». Они дают немного защиты, примерно как панцирь рака-отшельника (особенно психологической, типа «Я в домике!»). Да еще годятся для переноса грузов на пересеченной местности, которые обычный человек не поднимет. От маломощной полицейской «рельсы», от осколков и простых пуль с небольшой проникающей способностью он спасет. От калибра 7.62 мм – тоже, если пули не бронебойные. А вот от попадания пули 12,7 мм эта броня все равно не защитит. Если и выдержит, то не сможет полностью самортизировать эффект удара для пилота (почему-то именно это название закрепилось за водителями всех экзоскелетов, включая те, которые не могли подпрыгнуть и на полметра), и ему переломает кости. Не говоря уже про попадание из нормального боевого рельсотрона от фирмы «Эдисон». Тот просто прошьет насквозь. Современные «скелеты» имеют активное покрытие, но и оно спасает далеко не всегда, а у этих ничего подобного нет. Или снаряд из танковой пушки, пусть осколочный, а не кумулятивный…Даже если не разнесет корпус, то выбьет из пилота дух.
И за все это сомнительное удовольствие приходится платить сильной потерей подвижности. Лечь можно, но в три приема, и встать так же. Поэтому Максим подумал, что их пилоты были смертниками даже в большей степени, чем «голая» пехота, которая, если что, сможет быстрее укрыться. Будь его воля, он бы все устаревшие экзоскелеты списал как металлолом. Ими хорошо разве что мирных протестующих пугать. Единственная польза от них – они слегка прикроют собой остальных. Но ненадолго. Да еще, может, от роботов, оснащенных оружием ближнего боя, броня защитит… на какое-то время.
Правильно Ортега, да и Шульц, больше полагались на легкую пехоту. Подвижность в городском бою важнее. Жаль только, что это была процентов на девяносто не только легкая, но и необученная пехота. Ополченцы-новобранцы. Поэтому многие даже бронежилетов не носят – а зря. Выживаемость повышается чуть ли не вдвое. Если бронежилет нормальный, а не старье конца ХХ века.
Утром будить никого не пришлось. В половине четвертого все уже были как штык, оделись, умылись, побрились. Сонливости ни у кого даже следа не было.
Перед вылетом перекусили протеиновыми батончиками из сои, а кто-то – из мяса сверчков. Даже в это блюдо они умудрились набабахать соуса чили. Большего и не требовалось. На случай, если штурм затянется надолго, у них с собой были еще такие же. Но добраться до них можно, только сняв броню. В «скелетах» же имелись только трубки с водой и питательной смесью.
Настроение было боевое. Напряжение и страх, которые ехали с ними из Канкуна, улетучились. Все были рады, что ожидание, похожее на то, что бывает в очереди к дантисту, когда у тебя запущенный больной зуб, – закончилось. Кто-то со смехом рассуждал о том, как их будут собирать по кускам, и как их вдовы будут опознавать, где кто. Еще раньше, чем Рихтер сделал шутнику замечание, на него зашикали остальные.
Но вообще-то к смерти тут было простое отношение. Когда еще в Канкуне Иван пытался рассказать бойцам-«вильистам» про перспективы бессмертия через двадцать-тридцать лет, они только смеялись:
«Зачем, друг? – посмотрел на программиста непонимающим взглядом сезонный рабочий с плантации ананасов. – Ты уже через тридцать лет заскучаешь! Да и хилый будешь, больной весь, старый. Жить надо весело. Пить, трахаться, бить морды. А потом ложиться в ящик. Чтоб другим место освободить».
Вот такие они были. Но в ящик первым лёг тот, кто рассуждал о вечности. Точнее, даже тела его пока не нашли. Боги не любят, когда ты рассказываешь им о своих планах.
– Трава лучше всего растет на перегное, – произнес вдруг индеец Рауль и погрузился в молчание. Он не уточнил, какую траву имел в виду. Но даже шутить про «дурь» никому не хотелось. За наркоту в такой момент любого в отряде поставили бы к стенке, не глядя на заслуги. Рихтер бы сам поставил.
Проверяя и подгоняя свою снарягу (под коптер-паком у него будет на спине обычный ай-пак, который сразу откачал лишний воздух и уложил предметы так, чтоб занимали минимальный объем, но все равно напоминал горб) Рихтер сам задумался над сложным вопросом.
О том, что весь их «день мертвых» – это танец бабочек-однодневок, efemera vulgaris, который он пару раз наблюдал в деревне теплыми летними днями. В детстве, когда на время отрывался от футбола и баскетбола и занимался, по настоянию матери, энтомологией. Это было скучно. Макса хватило ненадолго. Но его поразила мысль, что чья-то жизнь – в зрелой форме, не в стадии личинки – может длиться считанные дни или часы. Только тут вместо насекомых были люди. И это был их кровавый праздник справедливости, карнавал жизни и смерти на пороге великих изменений. Которые они не могли охватить умом, а многие из них и не увидят.
«Но без них этих изменений не случится, а будет только мрак. Опять война… Последняя или нет? – размышлял Максим. – А ведь как там у Джонатана Свифта: „Всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики вместе взятые“».
Рихтер вдруг заметил, что на него смотрят, и поморщился. Понял, что произнес эту цитату тихонько, но вслух. И они не слышали слов, но увидели, как он шепчет что-то. И, конечно, подумали про молитву.
Словно в ответ на это один из новеньких, уже надевший экзоскелет, осенил крестным знамением себя, а потом и остальных. Кто-то засмеялся, но одобрительно, а другие подняли большой палец вверх.
«Коммунисты, мать их в душу, – про себя ругнулся Макс. – Ничего, пусть молятся хоть Ктулху, лишь бы добили гадов!».
Сам он подумал в который раз, что даже если бы узнал, что Бог на самом деле существует, то не стал бы перед ним унижаться и просить о чем-то. Не встал бы на колени. Человеку дан разум, почти богоподобный. Его вина только в том, что он не хочет его в полной мере использовать. И его право… и даже долг – стать равным этому гипотетическом небожителю. А если тот все же есть, и он добрый (даже просто добрый, а не всеблагой!), то он не может не признавать за человеком это священное право.
Минутой позже военспец увидел, как Диего, прежде заявлявший, что он атеист, молится, причем горячо и истово. На латыни. Латынь его была, конечно, не древнеримской и не оксфордской, а, скорее, как у только что захвативших Вечный город лангобардов или остготов. Но зато слова шли, видимо, из таких тайников души, которых бывший уличный бандит ни перед кем еще не открывал.

* * *

«Полетите ночью!» – так назвал бы операцию Рихтер, если бы ему дали право.
Их предупредили, что перед атакой будут приняты «меры по подавлению обороны». Видимо, имелся в виду интенсивный обстрел, диверсии, а может, глушение. Все это вроде бы должно ободрить их, но Максиму совсем не было радостно.
Тому, кто придумал скрестить коптер-пак с костюмом, оснащенным стелс-девайсом, он бы не памятник поставил, а настучал бы бронированным кулаком по голове. Да, на бумаге все выглядело гладко. Но какой ювелирной точности исполнения от них требуют! Любая ошибка может их сдать. Любое превышение уровня шума и температуры.
Хорошо еще, что с пополнением ему повезло. Почти все умели пользоваться оружием, неплохо знали коптер-паки и уже проявили себя в боях. В основном это были мексиканцы – десять человек из столицы, остальные из соседних штатов. Среди них была коротко стриженная, похожая издали на мужика, партизанка со стажем Лаура, послужному списку которой позавидовали бы многие. На ее счету было столько взрывов, поджогов и вооруженных нападений, что Рихтер со своим участием в двух ликвидациях выглядел бы рядом с ней бледно, если бы не его прошлый опыт. А еще она разбиралась в «железе» не хуже диснеевской Гаечки, причем именно в hardware роботов. «Перепрограммировать дрона может даже имбецил, – говорила она, не стесняясь явного эйблизма. – А вот починить двигатель, заменить вал, провести калибровку… тут уже нужны руки, растущие из нужного места».
Ее не раз видели в обществе шефини службы электронной разведки Луизы Арройо. Причем говорили они не о мужчинах, а на темы вроде особенностей балансировки зрительных сенсоров на многоногих шагоходах. То есть, если бы про них сняли фильм, тест Бекдел эта лента бы точно прошла.
Впрочем, как и остальные, эта дама слушалась военспеца беспрекословно.
Даже хулиган и буян Анхель притих и все упражнения по подготовке выполнил на отлично. И рвался в бой так, что аж шум стоял. Видимо, хотел показать всем свою крутость. Но у него был неплохой налет часов на джет-паках. Он когда-то работал курьером, развозил пиццу, пока не набил одному клиенту морду.
Из других колоритных людей внимание сразу привлекал Роберто по кличке Менеджер. В прошлом служащий той самой ТНК «Pyramid Products». Рассказывали, что, когда он пришел на вербовочный пункт, на нем был мятый пиджак и галстук, но он снял их и бросил на землю у порога.
Он любил рассказывать, как тяжело ему жилось во время работы на компанию.
«Да, мучачос, мы были как гребцы на триреме. Шеф присылал нам письма, в которых стоял только знак „?“ или „!“. И давался час, чтоб разобраться с вопросом. Сидя здесь, в Башне Тлачи, мы контролировали шахтеров, добывающих алмазы в Южной Африке с помощью системы подземного мониторинга. Чтоб ни один из них не сделал лишнего шага, не говоря уже о том, чтоб прихватить камешек-другой».
А потом, когда сменился менеджмент, им поставили такую же систему в офис. Якобы для их безопасности. Внедрили каждому в плечо ультразвуковой трекер, следящий за положением тела и движениями рук в работе. А потом и глаз. Еще система измеряла биометрические данные. И высылала предупреждения, даже если работник еще не нарушил правил, а только собирается, – по ее мнению. Как она узнавала? По разным параметрам. Сердцебиение, температура. А может, и по активности некоторых участков мозга.
«Я работал на сорок втором этаже, – Менеджер явно ценил внимание к своей персоне и любил потрепать языком. – Компания „Pyramid Products“, Mexican branch, fucken logistics department. Оупенспейс. Кулер с водой. Тонкие перегородки из пластика. Все это будет мне сниться до самой поездки в крематорий. Мне обещали повышение, секретаря и персональный кабинет. Как-то раз я спросил своего босса, зачем являться на работу, если я могу делать ее дома? Мол, это даже более эффективно. Где угодно разверни экран и клаву. Или глазами управляй… А он то ли китаец, то ли японец. Не понял меня. Как это, мол, не хотеть работать в команде? Чертов робот. Чертовы технологии! Вместо того чтоб дать нам свободу, сделали из нас рабов. Они контролировали каждый наш шаг. Следили за нашим пульсом и пищеварением. Проверяли, не слишком ли много времени мы тратим на дефекацию. Штрафовали за неоптимальные движения. За разговоры не по делу, даже если они не мешали нам работать. За неорганизованное перемещение по коридорам. Немного, но за месяц из таких микроштрафов набегало прилично глобо. Правда, существовали бонусы за хорошее поведение. И за сообщения о чужих нарушениях тоже. Иногда я, как вор, умудрялся выкроить минут двадцать в Сети. С помощью приблуды, которую я купил на черном рынке. Удирал туда, чувствуя себя крутым мятежником. Скользил как призрак. Смотрел котиков, мешал с говном чужой креатив. Читал и слушал „друзей“. Френдов было тысяч триста, но в реальности я не знал из них никого. Каждый понедельник чистил списки и добавлял новых. Поссорившись с одним, удалял и всех общих. Такой у меня был принцип. Удалял людей по темам – по отношению к кошкам, взглядам на моду, политику, музыкальным вкусам. Но вместо старых всегда приходили новые „друзья“. Я боялся, но никто не узнал об этих моих вылазках. Через полгода меня повысили. А через год я понял, что я несчастнее последнего бездомного из гетто, у которого никогда не было постоянной работы и который стоит в очереди за бесплатным супом… хотя сейчас за ним многие стоят, но я говорю о временах до революции. Мы там были придатки к hardware. Надсмотрщики за рабами и сами рабы. Как крысы, проходили утром через чек-поинты и вечером выходили обратно. Только звоночек звенел: „Дзинь, дзинь!“. А эти ежедневные „мотивационные брифинги“, придуманные акционерами из Азии! Это даже хуже, чем американский тим-билдинг и уроки любви к корпорации! Мы реально и стояли строем по струнке и отвешивали начальству поклоны! „Да, господин супервайзер. Да, мы будем стараться и работать еще лучше! Да, мы гордимся, что трудимся в самой лучшей компании“. Я понял, что моя кредитная история завершится прыжком из окна. Но даже окна они сделали такие, что выше третьего этажа выйти в них было нереально. Там специальные антисуицидальные сетки. Наверняка они ждали момента, когда можно будет стирать нам память. Чтоб мы всегда были счастливы. И вот однажды я просто взял и ушел. Хотя и знал, что в этом году с работой еще туже, и я могу остаться на бобах. Но сбежал из этого долбаного концлагеря. Целый месяц пил, играл в виртуалки, встречался с чиками… А потом понял, что в жизни чего-то не хватает. Нет, я не бездельничал, а занимался фрилансом, но это было не то. Мало того, что денег стало меньше… так еще и вместо долгожданной свободы почувствовал какую-то смесь тревоги и стыда. Я чувствовал себя постоянно виноватым! Я понял, что начальник и корпорация устраивали за меня мою жизнь. Давали смысл. И уже хотел написать им, чтобы вернуться. Меня бы приняли обратно, хоть и с понижением. Мне бы даже оплатили переезд в другую страну… где нет войны. Но я буквально ущипнул себя за руку. Свернул форму письма. И пошел к вам… Пришло время платить по счетам! И сдачи не надо, спасибо».
Вот таким был Роберто, менеджер-революционер и стихийный луддит.
Из его речей Рихтер не узнал ничего нового. Многие пенсионеры и уволенные из Корпуса шли работать в службы безопасности. И он давно знал, что работникам крупных корпораций вживляют специальные маячки, это прописано в трудовом договоре. То есть «добровольно». И их «линзы» отслеживают и записывают, на что смотрит работник. А контролирует всё специальный отдел эффективности. В котором обычно пара человек, а остальное делают программы. Корпорации умеют считать деньги, в отличие от государственных бюрократов, где ту же работу делали бы штатом из двадцати служащих, зато программу бы взяли более дешевую. И так было везде. Неважно, что делала компания – детские мультики или ядерные двигатели.
– Как же я долго этого ждал, товарищи… – снова завел свою песню Роберто, собирая рюкзак. – Вот подумайте. За мысли и слова о бунте меня могли отправить лет на двадцать на Райский остров. Или на рудники. Я бы гнил заживо, разбирая старые танкеры и лайнеры или добывая уран. А за участие в бунте, поджог мэрии и убийство пары-тройки копов или чиновников мне дадут тридцать лет. С шансом получить вместо этого пулю и умереть легко. Да еще успею прихватить с собой несколько мразей. И что я выберу, как думаете? – сказал Менеджер, и его смех был смехом счастливого безумца.
Будь его воля, Рихтер бы такого забраковал – только психически неуравновешенных ему в бою не хватало! Хотя парень очень старался держаться… И командование считало, что он нужен, а его сведения важны.
Про Райский остров военспец тоже слышал. Гаврила рассказывал, со свойственной ему бравадой хвастаясь, что, если вернется домой в РГ, власти его отправят прямиком туда. А поскольку всякому, кто хоть немного понимал в логистике, ясно, что Мексика и Российское Государство не могли сплавлять нежелательный элемент на один и тот же клочок суши, то напрашивалась мысль, что острова были разные, а общей – только новая концепция изоляции заключенных. И ничего хорошего это не означало.
Максим понимал, что анархические порывы этого бунтаря надо держать в узде, но им пригодится его знакомство с внутренней планировкой здания. Конечно, Менеджер был не единственным источником сведений о ней. Но его данные позволяли перепроверить эти сведения и найти в них даже небольшие ошибки.
– У нас прямо Октябрьская революция в Советской России!.. – бурно выражал радость Диего, проверяя рюкзак, за который каждый отвечал сам. – Только почему она была в ноябре, командир?
Похоже, он слегка мандражировал и изо всех сил пытался это скрыть. Рихтер его понимал. Ему и самому было не по себе. Нет, он чувствовал подъем, но к этому примешивалась нотка трепета. В который раз он мысленно повторил, что не боятся только психи.
– А ты не в курсе про старый стиль и григорианский календарь? – спросил он парня.
– Нет, мы в школе это не проходили! Там были только всякие рисунки и тесты. Да я ее почти и не посещал. Ну, к седьмому ноября справимся, возьмем наш Летний дворец.
– Надеюсь, – пробормотал Максим. – А лучше прямо сегодня. Реальный Зимний вообще за несколько часов взяли. И почти без жертв. У нас так не будет. У нас уже погибла чертова уйма народу. И это, похоже, не конец. Конец этому мы сами должны положить.
Из них только сам военспец знал время начала операции, а для подразделения это будет тайной до самого последнего момента.
Внезапно Максим услышал за спиной взрыв хохота. Он повернулся и сам чуть не засмеялся – похоже, бывший менеджер ограбил бутик ретро-одежды. На нем была кожаная куртка, очки-консервы, желтый кашемировый шарф, перчатки-краги и шлем, похожий на старинный велосипедный. Все вместе это сразу превратило его в пилота времен Первой мировой, а если бы ему еще надеть коптер-пак, стал бы похож на Человека-ракету из старого-старого комикса, по которому позже сняли фильм.
Видимо, он думал, что можно надеть это все под броню.
Остальные партизаны держались за животы и смеялись до слез. Хлопали друг друга по спинам и кричали «Карамба!».
Никакой замполит не сумел бы лучше поднять его людям настроение перед боем, из которого многие из них, возможно, не вернутся.
– Прекратить маскарад, рядовой, – произнес Макс, когда все отсмеялись. – Вернитесь к уставной форме одежды.
Для полета на большой высоте под броню они должны будут надеть комбинезоны с усиленной терморегуляцией.
Еще с ними был католический пресвитер из штата Идальго, которого все звали просто Падре, то есть «отче». Оказалось, что этот священник был еще и парторгом одной из социалистических партий. Он принадлежал к духовной школе, которая называлась «Теология освобождения» и снова была на подъеме после нескольких десятилетий упадка, хотя последний Папа Римский и подверг их повторной анафеме в 2040 году, а пару лет назад некоторых священников епископы запретили в служении за призывы к прихожанам участвовать в революции. Нескольких Рим даже лишил сана. Рихтер не знал, был ли Падре изгнан из церковной иерархии или просто лишен права служить мессы и совершать таинства. Тот ведь не просто проповедовал, но и сам занимался тем, что Всемирный Кодекс об Уголовных Преступлениях однозначно квалифицировал как участие в незаконных вооруженных формированиях, а то и терроризм. С его горящими глазами и экзальтированными речами, этот раскольник заставил Максима вспомнить образы Кальвина и Лютера.
Рихтер не читал программы «освобожденцев», но их взгляды на Иисуса Христа как на борца за освобождение угнетенных не были ему внове. В общем-то, на первый взгляд воззрения Падре не очень отличались от православного сталинизма «чаплинцев» – тех русских друзей Гаврилы, которые говорили: «Если бы в СССР не был взят порочный курс на безбожие, мировой социализм победил бы!».
Разве что «освобожденцы» показались бы православным сталинистам чаплинского толка из Российского Государства слишком анархичными. «Чаплинцы» выступали за византийскую симфонию священства и царства. А «освобожденцы» считали долгом христианина политическую борьбу «снизу» за социальную справедливость и власть с государством не обожествляли, а считали злом. Неизбежным и временным, но злом. К слову, в самом РГ оба этих учения были под запретом, а «чаплинцы» находились в глубоком подполье, хотя к «Авангарду» не присоединились.
Сам же Гаврила был, по собственным его словам, безбожником (и даже хранил дома коллекцию подшивок одноименного журнала раннесоветских времен). Он говорил, что ему смешны разборки остроконечников и тупоконечников на тему того, сколько ангелов поместится на кончике швейной иглы.
Священник, с неохотного разрешения Максима, произнес короткую речь, а может, проповедь. Он говорил, что Иисус, а также остальные праведники и мученики борьбы за свободу угнетенных, такие как Че Гевара и субкоманданте Маркос, сейчас смотрят на них с небес.
Потом он – тоже с разрешения военспеца – совершил евхаристию, причащая своих «прихожан-воинов» сухим пшеничным хлебом и виноградным вином. Рихтер настоял, чтобы использовались только продукты из запасов, а не подарки от местных жителей, какими бы добродушными они ни казались, – никто не знал, чем занимается сводная группа «Ягуар», но двое местных сержантов все равно попытались угостить камрадов тем, что притащили им мирные граждане.
Максим еще по Африке знал о случаях отравления целых подразделений. Лучше быть подозрительным, чем потом считать потери. И одного злодея хватит, чтобы вывести всех из строя. Сержантам местной техслужбы он был не начальник, чтобы запретить что-то есть. Но о риске предупредил и пожурил.
Всех желающих, а это оказались почти все из боевой группы, Падре благословил на бой за правое дело. Даже Виссер пришел на общую мессу и постоял в уголке, хотя сам говорил, что по рождению протестант, но по взглядам экуменист и пастафарианец. То есть скорее просто шутник и тролль.
Остальные ловили каждое слово.
– Молитесь за ваших врагов, – сказал Падре в заключение. – Честные люди по разные стороны баррикад сражаются на одной стороне.
– Ну уж нет, – пробурчал Диего, когда священник закончил и ушел тренироваться со своим ранцем. – Божий человек, но говорит чушь! Нам выгоднее враги плохие. Они зверствами настроят против себя людей, и те к нам побегут. А еще все развалят в своем тылу, разворуют и пропьют. А хорошие нам крови попортят. У хороших бойцов и автоматы стреляют хорошо.
У самого парня сначала были проблемы в овладении летающим устройством, но он быстро учился. И благословление он получил, как и остальные.
– В общем, пусть хорошие плывут по реке Рио-Гранде в хороших гробах, а плохие – в плохих, дешевых, – перефразировал Рихтер древний русский анекдот. – Наши пули не будут разбирать, где какой. Даже пущенные из автоматов с подвижным стволом и коррекцией траектории.
Такие «Корректоры» были всего у четверых из них. Остальные получили старые надежные «машинки», где все зависело от глазомера и сноровки бойца. Зато так было надежнее. Рихтер слышал о случаях, когда пули с наведением попадали совсем не туда, куда надо, под влиянием всяких нехороших полей. И чем дальше противники отстоят по развитию от дикарей из джунглей, тем выше такая опасность.
Максим хотел сказать им многое. Про то, что думать надо головой, а не чувствами. И как нелепо, что так сильна вера в чудеса и трансцендентное в мире, стоящем близко к вершинам прогресса. Та самая вера во всемогущего небесного покровителя, которая на протяжении последних четырех веков только сдавала свои позиции – хотя наука была не чета нынешней, – а теперь взяла реванш. Но он помнил предупреждение Софи и решил не лезть в бутылку. Сама она была ревностной сторонницей «освобожденцев», и еще в торговом центре успела получить благословение отче.
Будь Рихтер на десять лет моложе, он бы поспорил. А сейчас просто оставил людям право на выбор, хоть ему и хотелось назвать их выбор словом «предрассудки». Да, технологии дали голос всем, а не только яйцеголовым. Глухие горные деревушки и монастыри, проповедники и блаженные тоже получили возможность доносить свои взгляды до всего мира. Удивительные взгляды, вроде теории плоской Земли, окруженной стеной вечного льда, под твердым небосводом. И удавалось им это не хуже, чем ученым. А может, и лучше, ведь они апеллировали к тому, что древнее, чем наука.
А еще технология стала слишком сложной, чтобы ее можно было постичь простым познанием с помощью органов чувств. Стала богоподобна. Пользуясь механическим инструментом или даже станком, рабочий мог понять, как они устроены. Мог представить себе всю производственную цепочку от добычи металла до сборки деталей. И при наличии времени – даже воспроизвести все эти процессы. Нанороботы, генная инженерия и придуманные давно Интернет или промышленный робот – уже за порогом восприятия. Воспроизвести ихсможет лишь огромная организация. Приходится верить на слово и прибегать к упрощениям, а это плохая привычка. Новые технические процессы слишком похожи на магию. Поэтому от человека стала ускользать разница между медицинским препаратом, который работает в узком поле применения и при длинном перечне условий, да и то не со стопроцентной вероятностью, – и никогда не работающими, но окруженными ореолом традиций «священными» артефактами, заклинаниями и оберегами. Интерес к которым дополнительно подстегивала Инфосфера, падкая на сенсации и сентенции.

Накануне полета была предпринята еще одна попытка прощупать оборону. Рихтер узнал через знакомых в штабе, что она стоила жизни двадцати бойцам, хотя были предприняты все возможные меры предосторожности. Военспец знал на уровне слухов, что в даун-таун бойцы попытались проникнуть с дыхательными аппаратами через подземные коммуникации. Под землей группа не встретила никаких проблем, но как только выбралась на поверхность, связь с ней сразу пропала. И одновременно все наблюдатели зафиксировали повышение активности корповских роботов.
«Идиоты! – ругался Максим про себя. – Вот так подарочек нам!».
Они словно нарочно все делали, чтобы сорвать операцию.
Между тем коптер-паки прошли предполетные и летные испытания. Ночью они носились по небу как летучие мыши, рискуя столкнуться с настоящими вампирами, хотя у людей приборы для ориентирования были куда точнее эхолокации рукокрылых зверей, – а все оставшееся время не вылезали из симулятора.
Каждый лишний килограмм был для них критичен, как для моделей на подиуме. Поэтому броню они получили самую легкую из достаточно прочной. Да и то сняли с нее дополнительные пластины. Сама броня у «Коммандо», конечно послабее, чем у «Торнадо», но принцип был общий – защита на основе эластичных нанотрубок, пространство между которыми заполнено полужидким веществом из умных наночастиц, что обеспечивало повышенную вязкость при поражении осколками и пулями. А еще возможность для брони зарастить полученную дырку. Правда, восстановление повреждений требовало времени. И, к сожалению, кожа и мышцы людей пока что этого делать не умели.
Лететь предстояло на большой высоте. Рихтер ознакомился с данными от синоптиков. На 4:00 они предсказывали – правда, из-за отрезанности от спутников эти данные были неточны – среднюю облачность. Это было очень хорошо. Они пойдут не под, а над кучевыми облаками. И хотя визуальное обнаружение им не грозило, и в электромагнитном диапазоне они почти не излучали, термосканеры высокой чувствительности могли представлять для них опасность. А облачный покров даст дополнительную защиту. Надеяться на то, что корпы не сканируют небо в инфракрасном диапазоне, было бы очень наивно. Конечно, сканируют, опасаясь ракетного обстрела. Но они знают, что авиации у ребелов нет и большого числа дронов тоже, а значит, скорее всего их чувствительные приборы настроены на обнаружение целей определенного профиля – оставляющих за собой реактивную струю. Ракет. Единичные более холодные дроны-коптеры тоже наверняка отслеживаются, но не так пристально. Башня очень прочна, и ни один гражданский дрон не поднимет столько взрывчатки, чтобы нанести ей значительный урон. Если не брать в расчет атомную бомбу и секретные военные составы.
Но надо быть готовым, даже если вначале их вообще не засекут, а на средней дистанции примут за стаю птиц, что на подлете их все равно обнаружат. И вышлют «комитет по встрече гостей».
А маскироваться корпы тоже умели. Совершенно случайно ПВО повстанцев (у которого уже были средства слежения, но пока не было надежных средств поражения, чтобы подбить серьезные цели), отследило перемещение трех объектов, похожих на транспортные конвертопланы. Их засекли, когда они уже летели на восток в десятке километров от города, но траектория их полета говорила, что он вполне мог начинаться в Башне. Направлялись они явно к океану.
Как же они могли проскочить и привезли ли они врагам подкрепление?
Почти одновременно начальник электронной разведки Луиза Арройо, с которой когда-то координировал действия покойный Иван Комаров, переслала им сведения, что, по данным стратегической разведки, к ним направлено до роты контртеррористического спецназа «нейтральной» Бразилии. Которая в революционную Конфедерацию не входила, но и Корпус мира на ее территории тоже не действовал. И вот, оказывается, она вовсе не была нейтральной! Или, по крайней мере, в ней были разные силы.
Это могла быть деза. Попытка вбить клин. Совпадения бывают любые, но надо было готовиться к худшему. Надо было помнить, что там, наверху, нет границ. И помощи угнетателям можно было ждать даже от тех, кто на словах сочувствовал «Авангарду».
Голограмма Ортеги произнесла им короткую напутственную речь. Слушая, как вещает полупрозрачный призрак, сотканный из холодной плазмы, кто-то со смехом вспомнил эпизод из классических «Звездных войн», но остальные зашикали, и шутник заткнулся.
Сначала были конкретные детали, в дополнение к тому, что уже сказал Рихтер, а под конец одна из любимых Ортегой «историй из жизни», которые он часто вворачивал в свои речи:
– Я помню беззубого старика из горной деревни, который приковылял с палочкой записываться в партизанский отряд. «Мне девяносто два года, дети мои, – сказал он. – Мой отец застал еще диктатуру Порфирио Диаса. Сам я жил всю жизнь под властью плутократов. И последние шестьдесят лет думал, как дожить до этого светлого дня! Вот теперь дожил… можно и помирать. Но не в своей постели, а в бою, вцепившись в глотку врагам Родины! Мы его взяли, поставили на довольствие. Не на фронт, само собой, а охранять тыловые склады, чтобы высвободить более молодого бойца. Вот пока таких людей родит земля, мы непобедимы».
– Речь генерала замечательная, – произнес Максим, когда призрак закончил говорить и застыл. – Хотя случай и похож на выдумку. Настоящие сельские жители так не выражаются. Но суть верна. Мы все здесь потому, что нам свобода и справедливость дороже благополучия и жизни. Наше дело правое, а значит, мы победим.
И только сказав, понял, что для командира эскадрильи подобный тон в отношении начальства звучит дерзко. В Корпусе мира у него не раз были проблемы с субординацией. Принципиальных и гордых нигде не любят.
– А ты проницательный, – усмехнулся виртуальный Хулио Ортега, который еще не отключился, и похлопал его по плечу жилистой рукой, похожей на птичью лапу, которая, конечно, прошла насквозь. – Может, и выдумка. Своими глазами не видел. Ну ладно, не подкачайте, орлы! Кондоры!
Казалось, он не обиделся. А может, это вообще был не он, а копия с псевдо-интеллектом, и настоящий Ортега занят совсем другими делами. Рихтер знал, что умеет наживать недругов везде, но сейчас был не тот случай.
Военспец кивнул, поднялся со своего места, и объявил бойцам десятиминутную готовность. Эти действия они уже отработали на симуляторе. Не создавая суеты в узких дверях, бойцы «Ягуара» один за другим покинули узкое подвальное помещение и выстроились в коридоре. Почти в каждом было восемьдесят кило живого веса, но ботинки с амортизирующей подошвой совсем не грохотали. Делали они всё быстро и точно. Бойцы подобрались, смешкам и болтовне теперь уже не было места. Но это не он их вымуштровал – осознание того, что их ждет, повлияло на психику каждого.
«Ну, точно как камикадзе перед вылетом во славу императора».
И в этот момент Санчес, как мог, попытался разрядить обстановку:
– Штурмовая группа «Карлсон» к бою готова, сэр!
Рихтер был благодарен ему, хотя мало кто понял аллюзию. Он знал, что и чернокожий Хуан не читал Астрид Линдгрен, но как-то раз они всем отделением смотрели на большом экране (который развернули на потолке) советский мультик.
Хотя сами шведы этого персонажа терпеть не могли. И Максим был с ними солидарен. Ему этот толстый пройдоха, гедонист и социопат никогда не нравился, а его пакости просто возмущали маленького Рихтера. Особенно когда тот выкинул медвежонка в окно. Но теперь мультик был теплым воспоминанием из детства, когда жизнь казалась простой и ясной.
В комнате они облачились в боевую броню и надели ай-паки и амуницию. А после так же синхронно расхватали в соседнем зале летное снаряжение, пронумерованное и разложенное на стеллажах. В этих комнатах еще витал хорошо узнаваемый запах старой бумаги. Раньше тут хранились университетские бумажные документы двадцатого века. Но в период хаоса сначала отключился климатизатор, потом сюда забрались мыши. А потом редкие книги и никому, кроме специалистов, не интересные архивы кто-то украл, так что запасники музея освободились. Конечно, все это успели давно оцифровать. В отличие от Софи, военспец спокойно относился к бумажным книгам и считал их не более святыми, чем оберточную бумагу. Жизнь даже самого никчемного человека стоит дороже, чем эти горы макулатуры.
Когда все ушли разбирать свои летающие ранцы и готовиться к полету, Рихтер еще раз перечитал задание. Каждый раз для этого требовалась задержка на несколько секунд для декодирования. Не имеющим ключа понадобится гораздо больше времени для дешифровки.
Его интересовал вопрос о действиях в случае разрыва связи. Что, если связь будет потеряна в полете, или уже после проникновения в башню?
Последний абзац гласил:
«Обеспечьте поддержку штурма. Отступление не предусмотрено. Содействуйте захвату диспетчерских пунктов, командных центров и общей зачистке. Остальное на ваше усмотрение, товарищ Браун».
И никаких скрытых дополнений. Яснее ясного. Будто тебя бросают в воду с лодки. Научишься плавать – хорошо. Нет – сам виноват. Ну что ж, надо оправдать такое доверие. Значит, никого лучше, чем он, для этой работы у них нет.
Получив инструкции, хоть и довольно расплывчатые, как если бы командиры не предполагали такого развития событий, как потеря связи, Максим кивнул и почти строевым шагом направился вслед за своими. Торопиться было некуда. Он считал про себя секунды, совершая всю отработанную последовательность действий. В подсобке остался только его ранец под номером 1, который он играючи поднял одной рукой, хотя тот весил почти двадцать пять кило, и надел за спину, как школьный рюкзак.
В самую последнюю очередь они разбирали оружие. Каждый уже четко знал, кому какое предназначено.
Противодронные ружья он раздал сам. Всего два часа назад Максиму передали опечатанные контейнеры, в которых лежало вооружение особого типа: одна лазерная винтовка и две электромагнитных, похожих на ту, из которой снял во время их побега дрона-разведчика Пабло… или все-таки Паблито? Против людей они были почти бесполезны (разве что лазерной можно было ослепить), но всякие летающие железяки сбивались из них «на ура».

Часть 6
Пирамида

Ответьте мне. Если мир един, и все мы – граждане единой Земли, почему никто не разобрал техасскую стену?…
Или попробуйте переселиться из Джибути в Лондон, даже имея ООНовский паспорт, но не имея пары миллионов глобо. Или переехать из Синьцзяна в Пекин, имея низкий статус. Сразу увидите, где заканчивается ваша свобода перемещения. Попробуйте в некоторых странах поселиться в городе или районе по вашему выбору. Даже купив там недвижимость. Вам откажут, если ваш доход ниже определенного уровня, или если у вас не тот цвет кожи или вероисповедание. Так правда ли мир един? Или он един только для тех, кто на вершине?
Леон Ванцетти. Перевернуть пирамиду 

Поднимаясь по лестнице из подвала библиотеки, Максим почувствовал будто колючку в ботинке: «Ну и ради кого твой сегодняшний поступок?».
Ради нее? Эшли сто раз говорила, что ее все устраивает, что Мировой совет хранит мир и порядок на Земле. А все проблемы оттого, что люди мало работают и много тратят. Когда он сказал ей, что некоторые тратят не больше глобо в сутки, она развела руками: «Ну, тогда их проблемы от недемократической власти и несвободной экономики. Или они просто слишком быстро размножаются».
Если для нее, то разве что в общем списке… но не больше, чем для какого-нибудь пятилетнего мальчика из Нигерии или Эфиопии, который пьет грязную воду из луж, ест траву, как кролик, и весит столько же, сколько это животное. Скорее уж для него, а не для взрослых со всех континентов, которые будут смотреть на эту битву в новостях, пожирая чипсы и накачиваясь пивом.
Неважно, сочувствуют они, поддерживают или проклинают. Никакой разницы! Все равно они там, а ты здесь. Приносишь жертву, которая им не очень-то нужна.
Он вспомнил ничего не выражающие оловянные глаза-пуговицыродственников, знакомых, коллег. Их мечты, их планы, не простирающиеся дальше карьерного роста на одну ступеньку, новых покупок и отдыха на престижных курортах. Свои поездки они, разумеется, запротоколируют дотошнее, чем врач – выполнение сложной операции, и выложат подробный трехмерный отчет. А если не удастся съездить или слетать, не удастся купить, – сделают только отчет. И для френдов этого будет достаточно. А вот без отчета никакое событие ценности не имеет, даже самое счастливое и важное. Его будто не было.
И это ради них? Да они ничего не хотят и не могут хотеть, кроме как поменять злого хозяина на хорошего, который чаще наполняет миску и меньше бьет сапогом по хребту.
Майкл, Иштван, Чиумба, Ким, Петр, Серега из Корпуса. Хорошие служаки, почти все отличные семьянины. Грубые, книжек не читающие и не знающие, чем Гегель отличается от Гитлера, и кто победил последнего – может, марсиане. Хотя нет, Петр и Серега знали, но это никак не влияло на их поступки.
Все они – по-своему честные, и для своих готовы свернуть горы. А еще они всегда делают то, что им прикажут. В том числе и убивают тех, на кого им укажет начальство. И его убьют, если их пути пересекутся. И уже на следующий день будут жарить барбекю, как в свое время жарили, будучи у него в гостях. Готов ли он на эту жертву ради них?
«Да, готов, – ответил Рихтер своему внутреннему голосу. – И проваливай ты на хрен, голос! Мне хватает электронных голосов, чтобы еще воображаемые слушать».
Все же Максим надеялся, что им не придется воевать против Корпуса. Была еще призрачная надежда на то, что Мировой совет пойдет на уступки. На то, что еще существовало какое-то политическое решение конфликта.
«Конфликта? Там возле даун-тауна недавно открылся филиал ада на земле. А во всем городе погибли тысячи. И ты называешь это мягким словом из лексикона психолога-шарлатана? Конфликт – это когда люди спорят из-за места на парковке, а не тогда, когда жгут друг друга живьем».
Они вышли на площадку. Не все, только первая партия из десяти человек. Ночь была прохладной, пахло не гарью и гнилью, а цветами. Какие-то ночные насекомые кружились над клумбами. Весь кампус утопал в зелени, хотя и говорили, что некоторые цветы погибли, когда засуха совпала с отключением систем капельного полива. Но все равно это был рай, с красными, синими и желтыми соцветиями всех сортов, часть которых создали природа и селекция, а часть – генетика. Отличить было непросто.
И вот из этого великолепия им придется лететь туда, где будут смерть и кровь. Вечный контраст, о котором стыдно упоминать поэту, чтобы не забросали гнилыми помидорами. Но Рихтер всегда считал, что он не поэт, а человек с практическим складом ума. Именно эта прагматика привела его сюда, вера в то, что жертва немногих ради будущего для всех, ради вечности, – это не романтика, а нормальный разумный обмен. Оправданный. Но начинать надо с себя, а не требовать жертвы от других.
Серпик луны – последняя четверть убывающей – на секунду показался из-за темного облака. Но дневные птицы еще спали, и это хорошо. Для летящего на большой скорости человека столкновение даже с голубем совсем не полезно.
В мирное время звезды над Большим Мехико разглядеть было трудно, свет города скрадывал, не давал увидеть рисунок созвездий, оставляятолько самые яркие. Но сегодня светились лишь редкие фонари да тусклые россыпи огней в районах коттеджей и немногие окна в многоэтажных домах. Люди старались включать свет пореже. Контуры небоскребов выделялись на фоне неба, подсвеченные красными огоньками, но сами были почти черными. Кто будет сидеть в офисе в четыре утра, да еще в военное время? И просто так жечь свет, рискуя привлечь снаряд, тоже никто не будет. Почти все фирмы и учреждения не работали. В столице, почти освобожденной, тоже введена светомаскировка.
На крышах и на антенных мачтах горели красные предупредительные огни, хотя никаких самолетов над Мехико не летало уже давно, кроме разве что невидимых разведчиков обеих сторон. Реклама тоже была полностью отключена. Поэтому созвездия были хорошо видны там, где небо не затянули облака.
– Ладно, хватит прохлаждаться. Танцуем румбу! – объявил военспец.
Затем он вспомнил молитву астронавта Шепарда: «Please, dear God, don't let me fuck up», произнес эти слова про себя с иронией и запустил мотор. Надо было дать тому хоть немного прогреться. Остальные синхронно сделали то же самое. Звук был почти неслышным – тихое жужжание, которое вблизи можно было принять за полет насекомого, а за десять метров – не уловить вовсе.
Военспец напомнил всем, чтобы следили за зарядом батарей. За ночь аккумуляторы были заряжены полностью, но любые эксцессы возможны там, где техника используется не так, как предполагал изготовитель. Единая энергетическая установка костюма должна была распределять энергию на все так, чтобы минимизировать расход. Суперконденсаторы энергетического оружия были заряжены отдельно и тоже под завязку.
– Ну! На старт! Внимание! Поехали!!!
Заработал несущий винт. Его запустил контроллер коптер-пака, которому Максим дал команду на отрыв от земли через секунду и задал нужное ускорение.
Он почувствовал, что земля резко ушла из-под ног. Костюм предохранял от ветра и прохлады, но натяжение от ремней рюкзака, распределенное по всей спине, было трудно с чем-то спутать.
И все летуны из группы «Ягуар» взлетели: тремя партиями, каждая почти синхронно, как стая уток, хотя они больше напоминали гигантских майских жуков.
Внизу с парковки им помахала рукой одинокая фигурка. Виссер, чья фамилия по-русски звучала не слишком благозвучно, в это утро был кислым и осунувшимся. Он считал, что его обидели тем, что не взяли в бой. Дурак. Просто мало еще видел крови, внутренностей и оторванных конечностей, поэтому и считает, что там есть что-то красивое и величественное. Максим в глубине души понимал его обиду, но считал, что на земле от него будет больше пользы.
Дизайнер притащил из какого-то коворкинга мягкий шар для сидения и оборудовал командный пункт в подвале, уже украсив его «умной тканью». Будет сидеть там, словно в прежние времена, когда получал от заказчиков письма вроде: «Поиграйте со шрифтами! Повысьте градус милоты и няшности в одноруком зайце на стр. 3! Дедлайн горит! Комикс про зверей-инвалидов нужен еще вчера!». Только задача у него теперь не в пример важнее. Даже если разбомбят весь город, этот резервный канал связи должен уцелеть. Подвал капитальный и надежный.
Земля стремительно удалялась. Максим обвел взглядом группу и подумал, что идеальным музыкальным сопровождением был бы «Полет валькирий». И когда от бетонной автостоянки кампуса его ноги отделяло уже сто метров, Рихтер ощутил последний укол сомнения от внутреннего адвоката дьявола.
«А вдруг, если ты победишь, ты сделаешь им хуже? И даже твоя нелепо-героическая гибель никого не спасет, а лишь умножит горе и несправедливость?».
Но он прогнал эту мысль сразу. Какая на хрен героическая гибель? Он же не смертник, и пошел на это не для того, чтобы расстаться с жизнью максимально красиво. Себя он тоже постарается сберечь. Некуда возвращаться после победы? Чушь какая. Целый мир, широкий и открытый, каким он обязательно станет, когда упадут последние оковы и заборы. И в этом мире ему точно будут рады, и он точно будет нужен.
Под эти убедительные мантры двигатель перешел в крейсерский режим. Резкий набор высоты сменился более плавным. Сначала Рихтер приноравливался, потом вывел устройство на оптимальный режим работы и поручил остальное автоматике. То же сделали и остальные.
По сути, летающий рюкзак был гексакоптером с шестью независимыми подвижными винтами, которые могут работать и как несущие, и как тянущие. То есть эта штука – миниатюрный конвертоплан. У каждого винта собственный мотор, но вопросы их синхронизации не должныволновать пилота. Все это делала электроника. Совокупная мощность силовых установок коптер-пака гораздо меньше, чем у небольшого двухместного вертолета из прошлого, но ее вполне хватало. Устройство было эффективным и экономичным.
Они построились в неправильный многоугольник, и таким же хаотически случайным получилось расстояние между ними. Невидимость включили еще на земле. Случайный наблюдатель смог бы увидеть толькосмутные призрачные силуэты. Суеверный мог бы подумать, что это ведьмы взмыли и улетели на шабаш. Именно завихрения пыли, поднятой винтами, оседая на летунах, на время делали их различимыми. Но пыль осталась внизу, а они вознеслись в небо. Поверхность защитной ткани была влагоотталкивающей, и даже жидкая грязь к ней не приставала, что уж говорить о сухой пыли. Вот только дождь сейчас не нужен. От него ткань все равно будет немного глючить, появятся разводы и артефакты. Идеально мимикрировать во время сильных осадков невозможно.
Технологически «плащ-невидимка» был основан на принципах, известных в теории еще с начала века. В общем-то, ничего хитрого: миллионы наноразмерных микрокамер, процессор для обработки трехмерного графического изображения и экран из гибкого метаматериала. Но, как и мобильную связь, на практике создать полноценный «костюм человека-невидимки» смогли только через много лет после появления технологических предпосылок и теоретической концепции.
«Умная ткань», которой были покрыты «Коммандо», отличалась от той, которую мог купить каждый школьник для Хэллоуина или розыгрышей одноклассников. Костюмы не просто мимикрировали, как умел делать почти любой камуфляж, а были оснащены полноценным генератором невидимости. И без того невидимые, они были дополнительно обработаны составом, который делал их незаметными для сенсоров почти во всех диапазонах, а не только в оптическом. Это была уже «гаражная» ручная доработка с использованием того, что нашлось в лабораториях кампуса. Горб коптер-пака на спине тоже накрыт «коконом» из этой ткани, в котором, естественно, оставлены отверстия для выхода воздушных струй.
Без стелса их с удовольствием собьют, даже если примут за дроны или управляемые снаряды. Но благодаря эффективному охлаждению двигатель выделял за пределы кокона не больше тепла, чем летящий ворон, а шумел не больше, чем шмель.
Взлет был произведен на винтовой тяге. В опасной зоне при попутном ветре полет станет планирующим с минимальным задействованием винтов. Как у Бэтмена. Ветер в это время суток, скорее всего, будет дуть в нужном направлении. Нельзя дать гадам заметить их в инфракрасном диапазоне. Может, летунов и не идентифицируют как десант, но уничтожат, даже не узнав, что это там такое с крыльями, но не похожее на альбатросов.
Вскоре бойцы заняли свой эшелон, и набор высоты прекратился. Темные облака были теперь не только сверху, но и под ногами, словно плывущие острова.
Так они и летели, вроде крохотных самолетов, – сбывшаяся мечта Икара.
«Если поймете, что раскрыты, – то есть если по вам начнут долбить прицельно, – врубайте форсаж и с максимальным ускорением гоните к цели!» – написал им Ортега в задании, ссылаясь на слова техников.
С помощью своего мини-радара Рихтер контролировал полет группы, видя всех в виде зеленых точек на карте. И в реальном пространстве они тоже были для него подсвечены, так что не спутаешь.
Летуны хранили полное радиомолчание. По правде говоря, рации с активной антенной были только у Макса и еще четверых. Только они могли слышать, что творится в эфире, и общаться в нем, но имели строжайший приказ соблюдать тишину. Остальные могли только принимать сигнал.
Рихтер включил четырехкратное увеличение в оптике. Земля внизу, расчерченная как шахматное поле (поле боя!), несла на себе ясно заметные оспины войны. Если Канкун, пока к нему не приглядишься, выглядел как мирный город, то с высоты птичьего полета Мехико уже напоминал Кабул, Багдад или Дамаск времен войн прошлого. Усиленный «линзами» взгляд отмечал места пожаров, баррикады, просто заторы брошенных и сгоревших машин… и границы между обеспеченными и бедными районами. В первых было еще темнее, чем во вторых. Интересно, сколько сотен тысяч людей покинули город? Но Макс не мог себя заставить очень уж жалеть классовых антагонистов. Многие из них были бенефициарами политики Мануэля – получали свои прибыли, выполняя подряды этого государства. И вряд ли работа «эскадронов смерти» вызывала у них много нареканий. Бывали ли исключения? Они всегда есть, но от них ничего не зависит.
Пока отряд ехал сюда, Рихтер видел людей, которые тянулись в обратном направлении. Из пригородов в город, в многоэтажные районы. Оптимисты, конечно. Не рановато ли возвращаться?
Видимо, страх вернуться в обчищенную мародерами квартиру пересиливал страх бомбежек. Над некоторыми свежими руинами поднимался дым.
Они летели как невидимые орлы или кондоры, а может, грифы-стервятники. Но не клином, а внешне неровной гурьбой, похожей на пчелиный рой.
И было только звездное небо над головой и кантовский моральный закон в сердце.
Глядя на черный небосвод, Рихтер еще раз подумал, что на них прямо сейчас смотрят немигающие глаза спутников. Неуютно. Почему-то вспомнил про отряд Кортеса, который штурмовал этот город когда-то. Хотя задачи и идеалы у них были прямо противоположные.
Так тянулись минуты. Полет был удивительно плавным. Ощущение высоты иногда совсем пропадало, и земля внизу на сумасшедшем расстоянии казалась рисунком на «умной» поверхности ковра, нити которого могли менять свой узор, как не снилось и Шахерезаде. Только легкая тряска и давление ветра, слегка ощущавшееся даже через костюм, напоминало о том, где они находятся.
Все чувствовали себя нормально. У некоторых, как и у самого Максима, имелся опыт занятий альпинизмом, поэтому пользоваться дыхательными аппаратами им было не в новинку. При внезапном нарушении герметичности сразу они сознание не потеряют. Все-таки тут не космос. Скорее всего, сумеют дотянуть до цели.
Рассвет будет в половине седьмого, но задолго до этого времени они должны быть у цели. Срок был дан с запасом.
Он слушал радиопереговоры на трех частотах – одной выделенной для них и двух общих для армии. Совсем не порадовала новость о приближении с востока грозового фронта.
Надо прибавить скорость. Разряды атмосферного электричества могут, конечно, отвлечь системы слежения, но дождь, без которого вряд ли обойдется, навредит гораздо сильнее. Еще не было придумано способа сделать невидимым то, что покрывает сплошной слой пыли или воды. Пусть на время, но оно станет различимым в виде водяного или пылевого фантома.
Они уже были почти над даун-тауном. Взгляд различал знакомые здания. Вот небоскребы Пасео-де-ла-Реформа. До Башни уже не так далеко.
Примерно в 4:35 военспец заметил на радаре штук двадцать зеленых точек, которые следовали за ними по пятам на небольшом расстоянии.
– Все в порядке, за нами следуют свои! – оповестил он бойцов.
Он и сам почти не видел тех, кто их догонял, но знал, что это дроны повстанцев, которые тоже решено было задействовать в атаке. И они также были невидимыми. Только слабый маячок-маркер каждого посылал понятный лишь ему шифрованный сигнал.
Над землей висел слой полупрозрачного тумана. И какие-то мелкие объекты носились в воздухе, метрах в ста над даун-тауном и ближайшими к нему кварталами.
Зум… еще приближение. Ага, вот что это такое!
Над Мехико кружили вороны. Рихтер не верил в приметы, но обилию птиц был не рад. Так высоко, как летуны «Ягуара», те не поднимались и своим тонким чутьем заметили бы приближение невидимок задолго до столкновения… но ведь придется еще снижаться.
«Совсем как у Хичкока, – промелькнула в голове мысль. – Разве им положено летать в темноте? Что их спугнуло? Я, конечно, не орнитолог, но разве они летают такими стаями?».
И в этот момент своим усиленным слухом военспец уловил стрельбу из автоматов в районе линии разделения. Значит, идущая в атаку пехота уже раскрыта – ближе подойти незамеченными не удалось, что, в общем-то, было ожидаемо.
Над домами взлетело несколько желтых звезд, и хлопнули одна за другой яркие вспышки. Потом еще и еще. На несколько секунд стало светло как днем. Вряд ли это сигнальные ракеты, уж очень яркий свет, даже сквозь фильтры; скорее это обороняющиеся применили что-то. И не просто осветили поле боя, а попытались ослепить личный состав штурмовых колонн ребелов. Но бойцы Революционной армии были к этому готовы. У всех имелись не только средства ночного видения – в их очки, линзы и визоры шлемов были встроены дополнительные слои для защиты зрения. Да, это ужене как попало вооруженные партизаны, с одними «Калашами» и в дедовской хлопчатобумажной форме.
Снова стало темно. Но и в темноте стрельба продолжалась, не снижая темпа. Максим понял, что началась общая атака, даже не слыша громогласного и разноязыкого боевого клича.
Рихтер не знал о точном времени, но догадывался, что тянуть не будут. Начало штурма могло поставить «Ягуар» под удар, но с другой стороны давало шанс в общей суматохе добраться до цели. И разве что суперкомпьютер мог просчитать вероятность успеха. Он надеялся, что там, внизу, знают, что делают.
Со стороны укрепрайона Куаутемок стреляли, но пока ничего нельзя было разглядеть. Если это были люди, то броня скрывала их температурный профиль. Но это могли быть и не биологические объекты. И тогда у них грелся только мотор.
Макс знал, что второй вариант вероятнее. И штурмующих встретит незаметная пока еще смерть, скрытая в зданиях, в подземных тоннелях, любых щелях. Смерть, которая не нуждается в пище, отдыхе и не знает жалости и сомнений.
Атаковать до рассвета – хорошая ли идея? Но уже поздно думать, надо воевать.
Секунду спустя мрак и тишина сменились взрывом красок и звуков. И больше уже темноты не было.
С высоты казалось, будто пришли в движение бесчисленные муравьи. Замелькали вспышки, в воздух взметались казавшиеся маленькими облачка пыли и дыма. Среди наступающих бойцов, крохотных как насекомые, рвались снаряды скорострельных автоматических пушек. Грохот разрывов внизу должен быть невыносимым. То тут, то там теплые «муравьи» застывали, будто раздавленные невидимой рукой. Кто-то из них залег, а кто-то погиб мгновенно.
Рихтер догадался, что по наступающим открыли огонь из зданий. И тут же заработала артиллерия, подавляя эти отмеченные лазерными маркерами огневые точки. Снаряды у нее тоже были корректируемые. Никакого чуда техники – изобретены еще в начале века, раньше таких же пуль.
Свист снарядов, раскатистый грохот – «боги войны» не шутили. Попадания были заметны по разрывам, по разлетающимся обломкам и сизому дыму. Где-то начались пожары. Взрывалось, детонировало все, что могло взрываться, горело топливо и пластик – снарядов никто не жалел.
«Надеюсь, там никого не было, кроме плохих», – подумал Макс, видя, как при каждом попадании дым окутывает жилые дома и падают вниз куски бетона и разнообразные обломки.
Брошенные на улицах автомобили разносило вдребезги и заваливало обломками с крыш. Некоторые из них весело полыхали и светились, как рождественские елки. Но об ущербе для собственности думать уж точно было не время. Все стекла вылетали к чертовой матери. Похоже, снаряды использовались и зажигательные, и термобарические.
«Салют, как на Четвертое июля!» – сказал бы Рик, но он был где-то там, внизу. Шел в атаку в своей средней подвижной броне и наверняка палил из пулемета. Максим представил, как тот сопровождает стрельбу хриплой руганью и Бога вспоминает не реже, чем такую-то матерь. А может, он шел в мрачном молчании, глядя исподлобья. Мол, «Кожаные мешки вам еще покажут, железяки позорные! Мы еще не устарели, не дождетесь! Это наша планета, и мы обойдемся и без Джона Коннора!».
Поскольку автопилот не требовал участия в управлении, Рихтер огляделся, оценив прелесть 360-градусного обзора. Вот уж точно, хорошо иметь глаза на затылке. А еще на руках, на ногах и везде, где нужно.
Движение внизу началось не только на юге, но и на востоке от анклава. Северную и западную сторону он не видел, но был уверен, что и там пошла атака.
– Вперед! Ура! За Мексику! За свободу! За «Авангард»! – прозвучало по общему каналу связи, на частоте, которая использовалась всеми родами войск.
Не меньше двадцати тысяч человек ринулись на приступ. За бронепехотой в серой броне шла легкая пехота в разномастной форме – хотя бы не густой толпой, а рассеявшись, используя ландшафт и любые преграды и укрытия. Танки и бронетранспортеры, двигавшиеся позади этой волны, казались маленькими коробочками. Мотопехота ехала снаружи, облепив боевые машины, как индусы – свои переполненные поезда. Африка, ну чистая Африка. На машинах, рассчитанных на восемь или десять солдат, ехало по два десятка, и еще неизвестно, сколько внутри.
И они, «карлсоны», тоже были песчинками в этом потоке, но летающими. Не диверсионно-разведывательная группа, а штурмовое подразделение. Точно не пешка. Может, и не ферзь, но рыцарь, который ходит русской буквой «Г».
Рихтер чуть приблизил картинку, сделал 8-кратное увеличение. Включил рамку и подсветку в инфракрасном спектре, чтобы видеть движение объектов. Лиц было не рассмотреть, да и незачем. Многих он знал, но им его взгляд с небес, полный моральной поддержки, вряд ли поможет. Да и самому отвлекаться не стоит. Военспец подумал, что им хуже, чем ему. Тут, наверху, был свежий воздух и ощущение (пусть обманчивое), что от тебя зависит, останешься ли ты в живых. А там, внизу, начинался ад. Рихтер не питал иллюзий от того, что врагов пока не было видно. Они появятся.
А вот и первые! Мелкие. Меньше людей. Военспец сделал 16-кратное приближение и добавил контрастности. Роботы были почти незаметны на фоне дорожного покрытия. Тоже муравьи, но поменьше.
Они появлялись отовсюду. Но тоже не лезли дуром под пули. Рихтер видел, как они накапливались за машинами, как прятались за деревьями, парковыми статуями, бордюрами… как появлялись даже из водостоков… и один на его глазах утащил туда стоявшего рядом бойца. В воздухе невысоко над землей показались и летающие дроны. Совсем мелкие, не больше воробья.
И вот уже две армии, одну почти целиком из плоти, другую почти полностью из металлов и полимеров, разделяло по всей линии фронта от силы двести метров.
И они сошлись.
В этот момент новое двадцатиэтажное здание Мексиканского Кредитного Банка, похожее на обелиск из полированного обсидиана, вздрогнуло, будто человек, которого ударило током. Из окон нижних этажей вылетело облако черного дыма вместе со стеклами. А потом здание начало быстро крениться и упало, сохраняя форму почти до конца, – легло, перегородив всю широкую авениду обломками. Завал поднимался почти на высоту трехэтажного дома.
Никакой крупный калибр такого эффекта бы не дал. Видимо, корпы подорвали ранее установленные на опорных балках заряды. Ювелирно рассчитав направление, но, похоже, не угадав время.
Пыли было столько, что внизу на время наступила полная тьма.
В эфире царило ликование.
– Рано взорвали! Никого не накрыло!
– У нас тоже. Продолжаем!
– Они отходят! Бей их, дави этих maricones!
– Вперед, cabrones!
Рихтер вспомнил, как один коллега из Корпуса объяснял ему разницу между этими словами. Назвать козлом можно и товарища, по-дружески. Но если назвать «гомосеком» того, кто им не является, мексиканцы могут не вежливо поправить, а больно побить.
– Мужики, не отрывайтесь! – знакомый голос, встревоженный и нервный, прозвучал диссонансом в радостном хоре. – Броня за вами следовать не может, обходим завал!
Но из пыли уже выходили кибернетические защитники даун-тауна. Их резкие движения нельзя было спутать ни с чем. Их обманчивая медлительность прошла. Они неслись прыжками. Самые крупные были похожи на гигантских кузнечиков. Максим подумал, что даже он со своей выучкой далеко не сразу смог бы попасть в такого. Не говоря уже про рой мелочи. Против них только огнемет бы помог. Или противодронные винтовки. Но много ли их было внизу?
Оказалось, что роботы быстро сократили дистанцию – люди вдруг обнаружили себя с ними почти лицом к лицу.
– Окружили!
– А-а-а! Не могу по…
– Очередями их, тварей! Гранаты! Грана…
Эфир наполнился испуганными криками, руганью на разных языках. Началась беспорядочная стрельба.
Пули летели и в небо. Допплеровский радар заботливо сообщил Рихтеру, что по «ягуарам» стреляют.
Первая потеря в воздухе оказалась неожиданной. У одного из новеньких, мужика лет тридцати по имени Хуан-Мигель, бывшего продавца подержанных машин, отказал коптер-пак. Рихтер через панорамный обзор сразу увидел, как отлетели и начали падать, кувыркаясь, несколько небольших кусков металла и пластика от его рюкзака, будто появившись из ничего в воздухе. А затем и сам невидимка начал падать.
Шальная пуля или электромагнитный снаряд, скорее всего, от своих. Видимо, стреляли по врагу, а парень просто оказался на линии огня. Или кто-то палил уже в панике и истерике в небо. Коптер-пак был единственным уязвимым даже для обычных пуль местом, и именно в него и попали.
Падая вниз, Хуан-Мигель успел только подать короткий сигнал бедствия. Все, что ему было доступно. Трое ближайших к нему летунов метнулись было к подбитому, но быстро заметили, что не успевают. Все-таки скорость у них была меньше, чем у реактивных джет-паков.
А значит, помочь ему было нечем. Он падал с ускорением свободного падения и находился на самом нижнем краю их построения. Да и не факт, что его сумели бы подхватить, даже если бы он был в сердцевине их порядков. Уж слишком любой из них был тяжел.
«И тогда он занял бы руки сразу у двоих-троих».
Отмотав память в «линзах» на несколько секунд назад, Рихтер приблизил картинку и четко увидел сам момент поражения. Пуля действительно попала прямо в рюкзак на спине бойца.
Падая, боец пытался отклониться от домов. Летел не камнем, а чуть маневрировал. Видимо, надеялся найти место, где упасть будет безопаснее. Не для того чтобы выжить, а чтобы не выдать их. В городе еще кое-где использовались электрические провода. Упав на них, летун, конечно, не взорвался бы огненным шаром, как в случае с ракетным ранцем, но загорелся бы. И, упав на машину, смог бы вызвать взрыв или пожар.
Но он упал на бетон дороги. Рихтер понял, что бывший торговец мертв, раньше, чем рассмотрел неподвижное тело, ставшее видимым. Шансов у того не было. Даже падение в воду с такой высоты было бы не намного мягче. Но невидимость до самого последнего момента соприкосновения с землей не отключалась. Поэтому вряд ли кто-то понял, что это было.
А на земле шел бой, и Рихтер оценивал число убитых в сто человек в минуту. Конечно, они отдали свои жизни не даром, а за целую кучу разбитых вдребезги железяк. Снова начала «работать» артиллерия. Не только по зданиям. Судя по грибовидным облакам дыма и разрывам, разлетающимся обломкам и падающим деревьям, били прямо по скверу, в котором Макс заметил больше всего роботов. Корректировщики огня и артиллеристы тоже были не дураки.
Рихтер помнил, что Сильво отдельно уточнил, чтобы они не отвлекались от основной задачи и не обращали внимания на то, что творится внизу. Возможно, запись с камер летунов поступала зашифрованными пакетами в штаб, но без их участия.
А в небе наверняка висели дроны повстанцев, запущенные специально для корректировки стрельбы прямо перед началом штурма. Даже не коптеры, а аэростаты, наполненные гелием, с небольшими двигателями, которые могли подниматься на высоту вплоть до полусотни километров, и висеть там, не тратя энергию и оставаясь незамеченными, поскольку стелс у них тоже был. Да, их будут сбивать с земли и из космоса, и, наверно, две трети из них уничтожат за час, но все равно они успеют выполнить задачу. Правда, Максиму о них знать, конечно, не полагалось, он мог только догадываться.
Громыхнуло так, что затрещало в ушах. Сильнее, чем когда рухнуло здание. На секунду половина квартала, которую занимал сквер, превратилась в кипящее море огня. И даже ветер, казалось, немного изменил направление. Оставалось только гадать, откуда повстанцы взяли вакуумные бомбы, но пользовались они ими без колебаний.
«Нейтральных в даун-тауне нет, – говорил Хименес пару дней назад. – Неделю трубили из всех громкоговорителей для мирных: „Ваша безопасность не гарантируется“! Если кто-то там остался, то это или наемник, или совсем уж отмороженный мародер. Что, в общем, одно и то же. Тем более жилых домов в банковском квартале не так уж много. Кто остался, пусть пеняет на себя».
Оставалось надеяться, что никто из бойцов не пострадал.
«Если бы я был корповским главнокомандующим или тем, кто у них отвечает за этот фронт, я бы установил мины с боевыми отравляющими веществами, – подумал Рихтер. – Но почему-то они этого не сделали. Наверное, боятся резонанса».
Конечно, любые ограничения для неконвенционального оружия – в некотором роде ханжество. Как будто разрешенное убивает менее жестоко. И как будто пуля гуманнее, чем старые добрые люизит или газ VX. Но они не могут это сделать, так же как не могут взорвать здесь нейтронную бомбу, хотя наверняка хотели бы. Вдруг стало еще светлее, и, прорезая небо, у самого горизонта начали падать огненные стрелы, похожие на метеориты, сгорающие в атмосфере. Они пересекали расстояние от небосвода до земли с невероятной скоростью. Рихтер увидел яркие вспышки за пределами даун-тауна, за кордоном оцепления, километрах в десяти на поверхности земли. На юге, на севере, на востоке. А вскоре в тех местах уже поднимался к небу дым, быстро становясь черным.
Где-то там были позиции артиллерии ребелов, и именно по ней, а еще по командным пунктам нанесли удар боевые спутники, которые назывались «Дамоклы». Видимо, их создатели были большие любители античности.
Дым уже оформился в средних размеров грибовидные облака. Базу «Сона Милитар», должно быть, обработали целыми гроздьями торпед, и один Бог знал, сколько там в тротиловом эквиваленте. Может, и не так много. Но вспышек с той стороны хватало.
Койоакан? Там вроде бы тоже стреляли. Но даже если сотрут с лица земли здание библиотеки, Виссер должен выжить.
Уцелел ли ТЦ «Койот»? Неважно, теперь это покинутая всеми бетонная коробка, в которой не осталось ничего, кроме пустых патронных ящиков и банок из-под консервов. Все ушли на фронт.
А вот залпов артиллерии больше не было, ни с юга, ни с других сторон. Похоже, все пушки уничтожены. А спутники продолжали работать еще минут десять, чтобы удостовериться, что все огневые позиции подавлены. Стрелы мелькали, и будто кто-то из титанов колотил гигантским молотом по земле. Звуковой удар от сверхзвуковых ракет должен был здорово рвать людям барабанные перепонки. Если что-то из арты и уцелело, то только то, что успели увезти далеко.
Артподдержки больше не будет. Но, даже оставшись без нее, пехота, авангард которой лег костьми в бетонной ловушке, продолжала наступление. Позади нее на большом расстоянии двигались крохотные коробочки, иногда стреляя. Это были танки. А вот все бронетранспортеры выдвинулись вперед, обгоняя пехоту. Бойцы спрыгивали на землю. Но некоторые из машин вспыхивали и исчезали в белом пламени до того, как люди успевали сойти с них. В одном месте Рихтер увидел, как сразу человек десять превратились в живые факелы. Тем, у кого была броня, это было не так страшно, но для легкой пехоты это означало мучительную смерть. Кто-то катался по земле, сбивая огонь. Может, их смогут спасти, несмотря на страшные ожоги.
Машины взрывались одна за другой. Дроны-брандеры или, как их еще звали в Сети, «робо-шахиды» – способ борьбы с техникой, известный даже боевикам из далеких от цивилизации мест. Но проще всего их применять именно в городе. И они почти наверняка использовали канализацию, чтобы подбираться незаметно.
Роботы не держали ровную линию фронта. На многих участках кибернетические бойцы защитников укрепрайона просочились сквозь ряды людей в тыл и сеяли хаос. На шахматном поле кварталов, окружавших Куаутемок, началась резня, а стрельба из автоматического оружия слилась в сплошной треск. Среди фигурок сражающихся, стреляющих в упор и сцепившихся, как боксеры в клинче, лежали трупы, обугленные и разорванные, залитые кровью, тут же кружились и наносили удары многоногие киборги. Так в войну после почти столетнего перерыва вернулась старая добрая рукопашная.
Их более медленные колесные и гусеничные собратья стреляли. Причем Рихтер пару раз видел, как они подбирали брошенное людьми оружие своими манипуляторами и вели огонь из «трофейного». Летающие тоже были тут и накидывались на солдат, как рои насекомых. Но их сбивали. И их наземных кузенов тоже выводили из строя. Перепрыгивая через выбоины в асфальте и бетоне, переступая через разбитых роботов и обходя, а где-то и перелезая завалы, шла в атаку легкая пехота – обычные безлошадные люди с автоматами. Вышибая или взрывая двери, они врывались в здания. И без всяких гипербол бой там, в даун-тауне, шел за каждый дом. У многих в руках были электромагнитные винтовки и лазерные ружья. Похоже, Ортега все-таки неплохо подготовился к бою.
Максим отвел взгляд и больше не смотрел вниз. Сосредоточился на цели. До нее оставалось уже недалеко.
Даже на солидном расстоянии гигантская пирамида доминировала над всем ландшафтом. Окружающие ее небоскребы казались рядом с ней игрушечными домиками.
Почва, на которой стоит почти весь Мехико, образована илистыми наносами, представляя собой дно высохшего озера; к тому же это место часто трясло. Поэтому все небоскребы тут построены по специальным технологиям. И на том же Аравийском полуострове их больше, чем во всей Латинской Америке. Правда, там половина из них заброшены, и живут теперь в них только ящерицы, змеи, скорпионы и другая пустынная живность. Шатры бедуинов в тени этих гигантов смотрятся так, будто кого-то из них перенесла в чужую эпоху неведомая сила джиннов. Рихтер был там во время службы в Корпусе и видел своими глазами, что происходит, когда уходит человек. А один раз их забрасывали для тренировок в Зону Отчуждения бывшей Чернобыльской АЭС. Он видел Припять и еще несколько мертвых городов в других частях света. Он очень не хотел увидеть это снова где угодно на Земле, и не дай бог, в более крупных масштабах. Ему вспомнился сон Софии. Не дай бог.
А у этой штуки, вызвавшей бы зависть у Хеопса, был особый «плавучий» фундамент, который позволял выдерживать даже сильные землетрясения без повреждений. Примерно, как большому супертанкеру удается противостоять сильной качке в шторм.
Громада здания вырастала на горизонте. Хоть Фрейд и считал, что любая такая постройка – фаллический символ, эта пирамида была больше похожа на гигантский курган, где живут неведомые общественные насекомые. Или где погребен кто-то великий и страшный.
Будь он один, Рихтер… да и любой хомо сапиенс почувствовал бы себя как первоклассник на сцене школьного актового зала. Открытый всем взглядам, беззащитный, растерянный. Но они были отрядом, боевой единицей, с четкой структурой и специализацией каждого. Они сами были муравейником в миниатюре, поэтому в свои шансы верили. Проклятая пирамида казалась символом «Novus ordo seclorum». Максим не верил в байки о вольных каменщиках. Да и пирамида у масонов была не такая, не ступенчатая, а ровная. И если в той пирамиде, изображенной на долларе, был один глаз, то в этой их могли быть тысячи, электронных. Но в море мифов и дезинформации была капелька правды. Миром действительно правила чуждая и злая сила. Вот только происхождение ее было вполне земное, и никакой мистики в ней не было.
«Если меня собьют, я ни о чем не буду сожалеть. Будущее термитное общество меня пугает, и я ненавижу их доблесть роботов», – писал Экзюпери в последнем письме.
«Чепуха! – подумал Рихтер. – Лезет же всякое в голову в такой момент. Скорей бы долететь!».
Он, конечно, не считал вслед за Гаврилой, что французы – тряпки, которые могут воевать только с le gushka, и то если та уже на тарелке. Но «Маленький принц» ему казался книжкой для маленьких девочек, и ему было странно, что ее написал военный летчик. Человек не должен потакать своей слабости. Не должен бередить в себе боль. Не должен ходить от психолога к психоаналитику и жаловаться другим сетевым анонимам. Он должен быть борцом, воином, независимо от пола. Должен покрепче заковать себя в панцирь и бороться за общее благо. А экзистенциализм, зацикливающийся на «уникальных переживаниях личности», ему всегда казался моральным коллаборационизмом.
Максиму настроиться на нужный лад помогали раннесоветские поэты. Вместо интеллигентской рефлексии и гуманизма каких-нибудь «шестидесятников» там все было просто: «В брюхо толстое штыком мироеда!» или «Пули погуще по оробелым! В гущу бегущим грянь, парабеллум!».
Жестко, конечно, но время перелома мягким и не бывает, подумал военспец. Мир голодных и рабов, восставший против угнетателей, не бывает добреньким.
Рихтер и не заметил, как ощущение дискомфорта прошло. И снова он чувствовал себя как боксер, готовый к новому раунду. И хотелось закричать «Ура!» так громко, чтобы слышно было на другом конце круглой Земли.

Внизу на смену убитым бежали новые волны пехоты. Командование не зря так долго копило силы, собирало резервы с половины страны. Теперь ему оставалось только вводить их в бой. И роботы, похоже, закончились раньше, чем люди. Их напор ослаб. Оставшиеся в строю стягивались сначала в границы Куаутемока, а потом к подножью Башни. А люди шли на штурм.
Чувствуя свое единство с этим потоком, Макс захотел петь советские песни. Но мозг их упорно переиначивал: «Закачаны в планшеты космические карты…», «Он хату оставил, ушел воевать, чтоб землю в Канаде индейцам отдать…», «Наш паровоз вперед летит. Кому не остановка?». Вспомнил и позднесоветского поэта Виктора Цоя. Хотелось горланить про группу крови на рукаве: «Пожелай мне удатчи! Пожелай мн-е-е-е-е! Удатчи!!». Рихтеру всегда казалось, что он говорит по-русски с хорошим произношением, но все славяне в отряде хором твердили, что немецкий акцент у него такой, что ему или Гете читать, или команды раздавать.
Петь хотелось вслух. Черт возьми, хотелось затянуть во всю глотку! Видимо, сказалось перенасыщение крови кислородом от аппарата. Будто веселящего газа нюхнул. Или все-таки что-то подмешали в пищу и воду? Стимулирующее? А может, облучили чем-то?
«Чушь собачья. Нет, наши бы так не поступили. Не стали бы пичкать химией, которую принимали „матадоры“. Это не наши методы».
Но накрыло его с головой. Скорее, это природный коктейль из гормонов. Норадреналин или что-то еще. Организм понимает, что надо собрать все силы в кулак.
Чем ближе они подлетали, тем большую часть горизонта закрывала пирамида. Она была подсвечена оранжевыми и красными огнями. И кроме них, горящих ровным светом, были еще прожекторные лучи, устремлявшиеся далеко в темноту как протуберанцы от звезды – в разных направлениях. Если бы не невидимость, летучие диверсанты уже были бы как на ладони.
Вскоре они начали постепенное снижение.
Когда до цели оставалось меньше километра, Максим через зум заметил, как в верхней части здания, под самым шпилем, открылась россыпь маленьких отверстий, как в пористой губке, каждое не больше тридцати сантиметров в диаметре.
А через долю секунды, словно осы из потревоженного гнезда, из этих дырочек начали вылетать черные точки. Система целеуказания сигнализировала об обнаружении множества движущихся объектов. И они приближались. Это были дроны типа «Оса» и «Шершень» или что-то аналогичное им по размеру.
Неясно было, заметили ли они авиагруппу повстанцев, или просто решили провести патрулирование.
Сомнения оставались до тех пор, пока рядом не просвистела первая пуля. Дроны стреляли в них, хоть и не очень точно. Возможно, наугад и наудачу. На звук. Но ждать было бессмысленно.
«Отряд, к бою! – дал Рихтер условный сигнал.
– Полное ускорение!».
Сейчас они будут причинять добро и наносить радость.
Когда до дронов оставалось полкилометра, летуны открыли огонь из китайских лазерных винтовок. Два ослепленных лазером «Шершня» врезались друг в друга и упали вниз бесформенной грудой запчастей. Еще один заложил резкий вираж и воткнулся в стену Башни, не взорвавшись, а просто разбившись на куски.
Сфокусированный луч не только слепил датчики и оптические системы, но и выжигал роботам матрицы камер наблюдения, то есть «глаза».
Еще лучше показала себя тяжелая электромагнитная винтовка с раструбом, похожая на старинный пылесос, которая была у Санчеса. От каждого выстрела падало по одному дрону. Но их все еще оставалось много. И стреляли они всё более точно.
Один из бойцов, имя которого Рихтер не вспомнил бы без подсказки, а позывной был «el Enterrador», Могильщик, дернулся, подстреленный, но удержался в воздухе.
«Я в порядке!» – сигнализировал он.
«Рассредоточиться! – послал сигнал Максим.
– Направление на шесть часов! Дистанция сто метров!».
Одного из дронов Революционной армии, которые тоже подоспели к битве, Рихтер взял под свой прямой контроль. И направил вперед, дав команду обогнать свои ряды. Как он и ожидал, по маленькому мультикоптеру дроны корпов не начали стрелять, потому что недооценили опасность. Люди для них были в приоритете. Они не могли знать, что у этого маленького дрончика – самодельного, переделанного еще Иваном в Канкуне из почтового доставщика FedExp, – была особая начинка. Электромагнитная бомба малого радиуса действия.
Когда до самого большого скопления корповских дронов оставалось метров двадцать, игрушечный дрон, получив несколько попаданий (отказал один мотор из четырех) и потеряв управление, взорвался. Это Рихтер успел в последний момент отправить ему сигнал на подрыв. Хотя он был запрограммирован взорваться и при отказе трех моторов.
Вспышку ощутили все бойцы, хотя Макс их предупредил. И предусмотрительно дал команду притормозить, чтобы не попасть в радиус поражения.
А вот дроны из Башни угодили в него почти все. И посыпались вниз, как мухи от аэрозоля с инсектицидом. «Ягуарам» осталось только добить уцелевших, что они и сделали с помощью стрелкового оружия и противодронных ружей.
Первая схватка была вроде бы выиграна без потерь со стороны людей. Один легкораненый, способный продолжать бой. Правда, восемь союзных дронов, включая брандер, пришлось разменять. Несколько из них подстрелили, остальные могли пасть жертвами бомбы. Но это не такая уж большая потеря.
Откуда-то по ним еще стреляли, причем к стрельбе подключилось что-то крупнокалиберное. Вокруг начали рваться снаряды, совсем близко. Прямых попаданий не было, били наугад. Несколько поражающих элементов ударили в броню Рихтера. Он почувствовал себя так, будто его дважды лягнула лошадь. Ерунда, останутся только синяки. Будучи уже на излете, шрапнель просто вязла в наноброне. Правда, невидимость становилась рваной, неполной. Он увидел свою ногу и броневые пластины, прикрывавшие живот.
Это палили турели на крыше, подсказала интеллектуальная система. Хорошо, что пока не было попыток перехвата. Отключать ее очень не хотелось. Рихтер вообще сомневался, что риск перехвата есть, но навязшее в зубах «Лучше перебдеть, чем недобдеть!» он помнил.
Пушки были хорошо замаскированы среди вентиляционных коробов, антенн, солнечных панелей и других технических элементов. Разглядеть их было почти невозможно. Повстанцы заставили их умолкнуть, послав еще одного электромагнитного камикадзе. Навсегда или временно – это уже не имело значения. Для надежности они еще обработали несколько ниш, где стояли эти 30-миллиметровые автопушки, из гранатометов и «Тараканов». Броневые колпаки они бы пробить не смогли, но им удалось забросить по гранате в каждую из открытых бойниц до того, как те успели захлопнуть створки. Этого должно хватить.
Надо как можно быстрее подлететь вплотную к зданию. Тогда они будут недоступны для огня из окон и с крыши.
Небоскреб был облицован синеватым стеклом, отчего казалось, что от самого фундамента до крыши – сплошные окна вдоль всех фасадов. Но на самом деле даже внизу за декоративными панелями был почти сплошь бетон – легкий, но очень прочный, с окнами через каждые десять метров. А двадцать верхних этажей были техническими, и там немногочисленные окна, не больше чем метр на метр, были распложены еще реже.
Вот в одно из них им и надо попасть.
Приглядевшись, Рихтер увидел, что облицовка уже сильно пострадала от обстрелов и попадания пуль. В ней зияли огромные черные дыры, в стекле – которое могло быть и полимером, не имеющим отношение к кремнию, – змеились глубокие, расходящиеся в стороны трещины. В некоторых сквозь отверстия был виден серый бетон. А в нескольких за завалами обломков виднелись внутренние помещения – узкие тоннели, не похожие не офисы.
«Угловое окно в верхнем ряду подходит для проникновения!» – пришла откуда-то подсказка. Не текстом. И не голосом. А прямо в подкорку.
Там действительно было окно. Максим понял, что видит узкий зазор между плитами. И это была не декоративная панель. Настоящее окно было приоткрыто на пару сантиметров.
Это могла быть ловушка, но интуиция подсказывала Рихтеру, что можно довериться. Не ахти какой авторитет – животная интуиция, но он и без нее, скорее всего, направился бы туда, хотя бы потому, что там в угловой комнате придется отражать контратаку с двух сторон, а не с трех.
Он примерно помнил расположение коридоров и галерей, которые показал им Роберто, а до него – еще один неизвестный агент или перебежчик, предоставивший повстанцам генеральный план здания.
«Осторожно! Цели в соседнем помещении. Направление – два часа!».
В комнате, смежной с той, куда вело окно, находились враги. Четверо. Один теплый и три почти холодных. Человек без брони и несколько роботов. Железяки ближе к окну, которое тоже было чуть приоткрыто, а человек – в глубине помещения. Просветив комнату, Рихтер понял, что тот укрылся за колонной.
В соседних залах цели тоже были. По нескольку десятков. Но все холодные.
Оператор-пастух и его стадо, которое он опекает, добавляя к их нехитрым мозгам свое руководство и тактику? Тогда надо вывести его из игры. Хорошо, что пока защитники их не видят, просто всполошились от фейерверка за окном. Огнеметы не казались Максу лучшим средством… Из «Корректора» по такой сложной траектории не попасть. От гранат противник тоже мог быть защищен какой-нибудь преградой, хоть перевернутым столом. А вот флешеттой из «бластера» (как они между собой звали гироджет, похожий на оружие из «Звездных войн») попробовать можно – стреловидные реактивные пули могли оставаться в воздухе долго, выписывая заковыристые восьмерки.
– Ингрид! Возьми координаты! Он твой! Бронебойным!
– Принято! – ответила девушка.
Остальным Рихтер приказал разобрать другие цели и по команде стрелять в них из всего оружия.
Выстрел из гироджета прозвучал как хлопок. Флешетта полетела в цель, быстро набирая скорость. Максиму даже показалось, что она летит мимо, но это просто Ингрид пустила ее так, чтобы до последнего момента снаряд не увидели из окна. Наконец, тот пробил стекло (Рихтер волновался, но оно оказалось не бронированное) и исчез в комнате. А через долю секунды Макс увидел, что цель поражена. Человек упал.
И тут же загрохотали автоматы, засвистели гранаты, попадая точно в технические окошки, стекла которых перед этим были разнесены пулями.
Роботы в ответ выстрелили всего несколько раз. А через секунду уже все были мертвы, если это можно про них сказать. Эффект неожиданности сыграл свою роль.
Дальше будет тяжелее. В здании уже наверняка объявлена не просто общая тревога, а введен в действие протокол, который применяется при проникновении внутрь злоумышленников. «Intruder alert protocol».
По световой индикации он понял, что попали и в Ингрид. Ее значок засветился ярко-оранжевым. Сама она почему-то не сообщила о ранении. Не падала, значит, пропеллер у нее работал нормально, но с навигацией что-то случилось. Девушка описывала неправильные круги в воздухе. И не отвечала, хотя у нее была активная антенна.
Видимо, засекли, откуда вылетела ракета. Вот и недостаток этого гироджета, о котором никто из них не подумал.
Дав бойцам команду ожидать, Макс подлетел к Ингрид, все же надеясь, что у нее что-то с управлением или дезориентация от оглушения. Но сразу понял причину ее странных петель. Коптер-пак работал нормально, но храбрая партизанка была мертва как камень. В лобовом щитке шлема чернела дыра, а под ней было видно забрызганное кровью бледное и какое-то удивленно-растерянное лицо.
Бронебойная пуля. Умерла, даже не успев ничего понять.
«Это всё ты. Великий, блин, тактик. Надо было не умничать, а выжечь их…».
Максим взял под управление «рюкзак» Ингрид и уменьшил тягу. Потом с помощью троса с магнитным захватом, входящего в комплект костюма «Коммандо», прицепил ее к себе и потащил мертвое тело на буксире.
– Ингрид убита, – сказал он вслух – ведь все были в зоне слышимости. – Заходим по моей команде. Уберите стекла зацепами.
С помощью таких же тросов они убрали с дороги обломки, которые по-прежнему торчали в окнах. Порезаться в их броне было невозможно, но лучше все-таки расчистить вход.
На этапе планирования операции командование думало, что бойцам, закрепившимся на вершине, будет удобно оттуда вести огонь по нижележащим ярусам. Но потом из схем небоскреба стало известно, что прозрачная крыша террас была не из стекла, а из очень толстого и прочного полимера, из которого сделаны несколько «Невидимых мостов» в Тибете, заставляющие охать впечатлительных туристов. Только здесь слоев было еще больше, и каждый из них толще. К тому же защитники здания сразу с началом осады изменили поляризацию, сделав крышу непрозрачной. Значит, оставаться снаружи никому смысла не было.
С неба упали первые капли дождя и раздался гром. Несколько молний с треском прорезали темноту.
«Ах, тебе не нравится, что мы штурмуем небо и свергаем земных божков? – подумал Макс. – Сидишь там у себя на облаке, чувак с белой бородой а-ля Зевс? Дай только срок, и до тебя доберемся».
Но и темнота была уже неполной. С востока край неба светлел.
Летуны зависли в нескольких метрах от стены, словно мойщики окон, которые иногда использовали коптер-паки при работе на небоскребах. Зависли, готовые стрелять. Но внутри не было никого.
Первым влетел дрон-разведчик, «доложил», что в помещении пусто. А затем и они впорхнули один за другим в три рядом расположенных окна, держа оружие наготове. Почти три десятка призраков. Военспец зашел одним из первых.
«Невидимость не отключать!» – приказал Максим.
Генераторы невидимости быстро разряжали батареи. Ненамного меньше, чем полет. Конечно, станцию подзарядки, может, и удастся найти в здании, но рассчитывать на доступ к ней глупо. Шансы есть, но не гарантия. Но пока они повременят с отключением маскировки. Минут на тридцать. Опять предчувствие… уж слишком все легко.
Они оказались в веренице маленьких, низеньких комнат, похожих на каюты корабля или на подземные сооружения. А ведь они были почти в километре над землей. Горел красным светом потолок. Светилась разметка на стене, обозначающая направление к лестницам и лифтам.
Тело Ингрид, влетевшее следом за ним, Рихтер с помощью Рауля положил на пол. Кровь из шлема уже не текла, но Максим все равно старался не смотреть на отверстие во лбу. Индеец что-то пробормотал над ней и провел рукой. Вдвоем они сняли с нее коптер-пак. Военспец вспомнил, что она очень боялась высоты.
Сами они ранцы не сняли, оставили на плечах. Даже такие легкие экзоскелеты имели достаточную мощность, чтобы носящий их не замечал даже центнер дополнительного груза массы. А пригодиться эти штуки могут в любой момент.
Макс не понимал пиетета перед человеческим трупом – пустой сломанной оболочкой. И был бы не против, чтобы его самого сожгли, а золу пустили на удобрение. Но в случае с Ингрид пусть это решают ее родственники из Швеции. Вроде бы она агностик, но ее семья вполне могла быть религиозной. Хотя что-то подсказывало Максиму, что морги оставшихся столичных больниц будут после этого боя переполнены. А о доставке в другие страны пока и говорить нечего.
Гироджет так и висел у нее на ремне. Он снял оружие и закрепил у себя на разгрузке. Пригодится. Тот давал возможность «слепой» стрельбы по внешнему целеуказанию, например, по лазерным маркерам, которые мог разместить другой боец или дрон. Если бы у них было такое при штурме полицейского участка, всё там решилось бы еще быстрее.
Мертвец в бронежилете с надписью «Security» валялся за колонной, явно одной из опорных балок. Не латинос. Европейской внешности, крупный, накачанный. Без шлема, в кепке с логотипом «Pyramid Products», в которой зияла дыра. Флешетта пробила ему голову насквозь и почти целиком ушла в стену, которая была забрызгана кровью.
Получается, что они с Ингрид убили друг друга, хотя корп и умер на секунду позже.
Тут же лежали бесформенными грудами четвероногие паукообразные роботы, напоминающие продукцию «Boston Cyberdine», но «Pyramid Products» делали их, похоже, сами, без аутсорсинга. Гаврила звал таких «конь квадропедальный».
Рихтер бы даже не удивился, если бы они собирали их прямо здесь, в Башне. Тут можно не только фабрику роботов спрятать, но и сухой док для авианосцев.
Роботы были примитивные – передвижные лафеты для ведения огня. Рихтер вспомнил старого «Атласа», которого умельцы из Детройта, из банды клоунов джаггало, научили стрелять из двух пистолетов, горизонтально, in a gangsta style. Он успел застрелить одного члена конкурирующей банды, а потом вырубился от короткого замыкания, свалившись в бассейн. Но и этого хватило, чтобы навсегда стать мемом.
Без управления оператора интеллект у таких «пауков» – на уровне курицы. У трех были обычные автоматические пушки. А вот у последнего из тех, кого он осмотрел, вместо мелкокалиберных автоматов была закреплена большая «рельса». Именно из нее и убили Ингрид.
Дренчерная система пожаротушения, включившаяся от запаха дыма, заливала тела роботов водой. Рихтер понятия не имел, могло ли это им повредить, будь они «живы». Вскоре вода, которую выпускали оросительные головки под потолком, остановилась.
Пол был мокрый. Но в их костюмах можно взбираться и по более гладкой поверхности, даже вертикальной, ауж скольжения можно не опасаться вовсе.
Робот-снайпер, одна из «ног» которого была оторвана выстрелом, а в «торсе» зияло три дыры, все еще шевелился. Рауль, оказавшийся рядом, добил тварь выстрелом в упор из звукового разрядника, пробормотав под нос что-то злое.
– Мы за нее отомстим, – кивнул Макс. – Но не расслабляйтесь.
Рихтер не удивился, что в здании, давно отключенном от внешних коммуникаций, по-прежнему имелось электричество и работали все системы. Воздух был сухой и разреженный, горный.
– Тут везде атмосферное давление, – объяснил Роберто. – Хоть и есть легенда, что некоторые части башни полностью герметичны.
– Даже если она и была герметична, мы уже понаделали в ней кучу дырок, – усмехнулся Макс.
– Ага. У меня был кореш из технического персонала, он облазил тут всё. И говорил, что на этих этажах у него голова начинала болеть. Мы сейчас примерно в девятистах метрах над землей.
За панелями, одну из которых оторвала пуля или взрыв гранаты, оказались разноцветные трубы и кабели. Старая проверенная технология дублировала беспроводную передачу энергии по этажам, которая шла параллельно несущим стенам.
Пыли не было, царила почти стерильная чистота. Там, где нет людей и не ведется никаких монтажных работ, пыли и сору взяться неоткуда.
На технические этажи нога человека ступала редко. Хотя время от времени обходы все-таки бывали. Но в таких гигантских зданиях обслуживание наверняка ведется в основном силами автоматики.
Проще всего было бы окопаться здесь и выжидать, но это прямо противоречило и полученным от Ортеги приказам, и логике. Во время таких операций движение – это жизнь, а промедление – смерть. Но и ломиться очертя голову – тоже верный путь самоубийства. Что там говорил Ортега про диспетчерские пункты? Один из них находился на специальном техническом этаже, сто сорок пятом, выше которого было пять обычных, обитаемых этажей.
Рихтер вдруг остро почувствовал неполноценность своего боевого опыта и своей подготовки, полученной совсем для другой войны, – в составе всемирной высокотехнологичной боевой машины, противниками которой должны были быть необученные и слабовооруженные дикари. Там облигаторно, без вариантов предписывалось пользоваться командной тактической средой, потому что никто в известном мире… до последних дней… не мог взломать шифры Корпуса мира. Среда, или «Оболочка», позволяла не просто видеть все поле боя, но и контролировать движение всех членов команды в реальном времени.
А здесь все было с точностью до наоборот. Враг мог видеть их насквозь… хотя мог и не видеть, поскольку хакеры ребелов тоже не галошей щи хлебали. Но гарантии тут дать не мог никто.
Все же военспец, скрепя сердце, решил обходиться без «среды», которая может здорово попортить им кровь, если засбоит. И управлять по старинке – голосом, с помощью радиопередатчика.
Но пока обстановка не прояснится, соблюдали радиомолчание. Общались знаками и голосом. Но, естественно, полушепотом – не орали. В костюмах были и акустические усилители.
– Группа, слушай мою команду, – вслух сказал Рихтер, когда они все были внутри. – Приступить к зачистке здания. Могильщик, твоя тройка обследует технические этажи, включая крышу. Остальные со мной!
Коридоры прерывались узкими металлическими дверями без всяких признаков замков. Но у них с собой имелись изготовленные с помощью перебежчика карты с чипами, которые должны были открывать тут почти всё.
Невидимая тройка побежала к ближайшей лестнице, которая была всего в тридцати метрах. Остальные вместе с Максом так же быстро, не экономя силы, – ведь костюм брал на себя расходы энергии, – направились к другой лестнице, ведущей вниз. В здании их было тридцать шесть, половина из них проходили через всю обитаемую часть. Но главным средством сообщения были, конечно, лифты. Их было шестьдесят четыре пассажирских, из них половина скоростных, и восемь вспомогательных.
Военспец не верил, что самое сложное позади, и это затишье не могло его обмануть.
Еще из чертежей они знали, что здание делится на десять модулей непроницаемыми для огня перегородками. Ну а если они для огня непроницаемы, то людям тем более пройти через них без специального оборудования будет трудно… если закроются межмодульные двери.
И первая же из дверей, блокировавшая доступ на нижележащие этажи, оказалась задраенной наглухо. Как и ее близнецы в других клетках. И никакая карточка не смогла их открыть. Просто не дверь, а стена.
Но она оказалась не настолько толстой, как опасался Рихтер, и была рассчитана на противодействие огню, а не взлому. Термитные заряды не решили проблему, но плазменный резак справился. Не пришлось даже ничего взрывать, хотя они имели с собой и самую современную взрывчатку SL-28 в интеграции с пластиковым компонентом.
Лестничная клетка была достаточно узкой, чтобы один пулемет мог сдержать здесь любой натиск. Поэтому лестничный колодец на много пролетов вперед сначала обследовал дрон, а уже затем двинулись десантники…
Двери, ведущие на технические этажи, лежащие ниже, были почти все закрыты, но тут помогла карточка. Рихтер оставил еще троих, чтобы прикрывали тыл и заодно проверили эти уровни, не полагаясь на одних лишь дронов.
А они основными силами подходили уже к этажу 150.
Дверь, ведущая на этаж, была открыта. Дрон вернулся, не найдя ничего опасного, и передал Рихтеру картинку того, что обнаружил.
Военспец ожидал увидеть какие-нибудь офисные помещения. Но здесь оказались безликие коридоры без всякой декоративной отделки, такие же пустые, как технические этажи. Белый матовый потолок, отблескивающий металлом пол и серые стены. Даже дверей не заметно.
– Никого, – произнес он.
– Двадцать процентов здания использовалось по назначению, – сказал Роберто, догнавший его. – Даже в мирное время. Остальное выглядит так. Нам говорили, что на эти площади не нашлось арендаторов. Но это… странно. Вы еще многое увидите. Я могу показывать дорогу.
Но первым все равно полетел маленький разведчик. Он вернулся очень скоро, и если бы мог жаловаться, то пропищал бы обиженно, что внизу еще одна металлическая стена. Между сто сорок шестым и сто сорок пятым. И ее тоже придется резать.
Но они все равно шли вниз. 149, 148, 147… то, что этим этажам предполагалось быть обитаемыми, можно было заметить только по высоте потолков и ширине проходов.
А вот следующий, 146, последний из доступных, отличался от остальных.
Оставив еще двоих возле бронированной двери, группа в уменьшенном составе, после разведки дроном, вышла на этаж и рассыпалась, готовая к бою. И сразу оказалась будто в другом мире. Коридоры здесь уже имели полную отделку, как в любом офисном здании мира. На стенах даже висели картины: в основном пасторальные пейзажи, но были и репродукции известных мастеров. Среди изображений средневековых улочек Европы и пустошей, поросших вереском, диссонансом вклинивался «Крик» Мунка. Но Рихтер почему-то совсем не удивился – в этом месте Мунк или Босх более уместны, чем Клод Моне.
Они шли по широкому коридору, который опоясывал всю Башню, деля ее на внешнюю и внутреннюю части. Почти с каждым этажом вниз ширина основания вырастала, повторяя ступенчатую форму Тлачи.
– Все чисто, – подтвердил боец с прикольным позывным el Vagabundo, «Бездомный», прикрывавший их тыл.
Рихтер уже разрешил пользоваться рациями.
– Командир, – проговорил Роберто. – Я вам не все рассказал… запамятовал. Здесь много необычного. Есть от чего челюсть потерять. Ничему не удивляйтесь.
Хорошо, что предупредил. Иначе, услышав в дальнем конце коридора, который здесь был вдвое шире, гул голосов, они бы могли неверно среагировать.
Из-за поворота вдруг показалась группа людей в деловых костюмах, которые шли прямо на партизан, продолжая непринужденную беседу. Бойцов они, казалось, даже не видели, хотя смотрели сквозь них. Их было около десятка. Одеты все были по строгому дресс-коду – мужчины в костюмах-двойках и белых рубашках с галстуками, женщины – черный низ, белый верх, юбки ниже колена, плотные колготки телесного цвета.
Неужели где-то в мире такое еще есть? Рихтер знал, что даже в родоначальнице моды Италии и чопорной Британии давно сделали послабления и разрешили ходить хоть в джинсах, даже менеджменту банков и компаний-transnationals из «золотой сотни» – лишь бы работали и не отвлекались.
– Никому не двигаться! – произнес Рихтер, скорее на всякий случай. Он уже все понял и хотел отвесить Роберто затрещину. Тот должен был поставить их в известность раньше и не говорить загадками.
Дроны «белых воротничков» почему-то не увидели.
Люди продолжали идти, как ни в чем не бывало. Первым из бойцов догадался Диего. А может, наоборот, засомневался – а не притворяются ли живые люди, агенты компании, голограммами, как было в каком-то классическом кино?
– А ну стой, зараза! Я кому сказал! – протянул парень руку к ближайшему из них, крупному мужчине лет сорока, намереваясь то ли толкнуть, то ли схватить… но рука ожидаемо прошла насквозь.
Остальные фигуры даже бровью не повели. Соседка этого «супервайзера», как Максим окрестил толстяка, эффектная брюнетка в юбке короче, чем у остальных и с довольно высоким разрезом, по виду секретарь or something like that, даже глазом не моргнула, хотя рука Диего прошла в сантиметрах от ее лица. Она шла, продолжая разговор о планах отдела на проведение праздничного корпоратива с тем типом, кому должен был достаться толчок или удар.
Кто-то – вроде бы Анхель – отпустил грубую шуточку. Мол, жаль что этих телок нельзя того…
Но Диего и ухом не повел. Наоборот, он раздувался от гордости: «Глядите, я их разоблачил!».
Они двинулись дальше. Шлемы не снимали, и даже без невидимости различать бойцов Рихтер смог бы только по пиктограммам, которые проецировались в центр силуэта (военспец видел его обведенным зеленой рамкой). Только эти функции системы, да еще пару других мелких, он оставил. Да, невидимость тоже пока действовала, хотя у всех уже оставалось не больше тридцати процентов заряда батареи. Если уж вспоминать классику, они напоминали отряд «хищников» из знаменитой франшизы.
Со всеми предосторожностями партизаны продвигались по коридору, и им навстречу прошло еще три волны людей-миражей. Это нервировало, и в одного из них Бездомный выпустил короткую очередь из АВМ, за что получил от Анхеля толчок в бок.
– Придурок!
Впрочем, он зря его обвинял. Ведь в этот раз на них прогулочной походкой шли не менеджеры среднего звена или секретарши, а пятеро безопасников компании в синей форме, похожей на полицейскую, каждый при двух кобурах – одна для пистолета и одна для шокера. Но все это были миражи…
При этом дрон-разведчик всегда летел по коридору в полусотне метров впереди, а в редкие боковые ответвления посылали двух других. Именно дрон, пролетая сквозь ряды призраков, сразу выявлял их природу.
Коридоры не нравились Рихтеру тем, что тут нельзя было найти никаких укрытий. Они простреливались в обе стороны на сотню метров.
В последней волне люди в костюмах шли сплошным потоком, улыбаясь, продолжая беседовать о котировках акций, квартальных отчетах и планах. Их лица не повторялись. Каждый из них был индивидуален – вот толстый смеющийся афроамериканец с огромным животом, вот китаец или кореец с подвижной мимикой и хитрым прищуром, похожий на Джеки Чана, вот женщина с огненно-рыжим каре, явно та еще стерва с острым подбородком и колючим взглядом синих глаз, застегнутая на все пуговицы.
А по обеим сторонам коридора тянулись высокие окна, целые стеклянные стены, за которыми жили своей жизнью отделы несуществующей организации. В какой-то момент их как по волшебству сменили заведения, полные посетителей. И это тоже были миражи.
Рихтер приказал Диего и Анхелю взломать одну из дверей якобы китайского ресторанчика. Через пять минут работы резаком это было сделано. Но там не оказалось ничего, кроме девственно пустого помещения площадью десять на десять метров.
«Как будто в вирке, где дизайнеры левелов поленились нарисовать нормальный антураж».
А окно, если смотреть в него из коридора, по-прежнему показывало, как официантки в платьях-ципао разносят подносы с исходящей паром лапшой, в которой даже виднелись кусочки осьминогов.
Они будто перенеслись из офисного здания в молл, и офисы сменились ресторанами, где люди сидели за столиками и, чинно пригубив дорогие вина, вкушали изысканные яства. Сам Рихтер такое не ел, хотя в прежние времена мог себе позволить обедать в подобных местах если не каждый день, то пару раз в неделю точно. Миновали они и несколько концертных залов. И небольшой океанариум, за стеклянными стенами которого кишели рыбы всех морей, включая гигантских акул и скатов. А в одном месте открылся вид даже на роскошные пляжи с золотым песком и пальмами, полные отдыхающих, загорающих и купающихся в океане. Ощущение открытого пространства было поразительным.
«Это морок. Потемкинская деревня из холодной плазмы. Но твое сознание думает, что они реальны, поэтому ты можешь даже почувствовать запахи… хотя их ничто не симулирует, кроме твоего мозга».
В любом торговом центре бывают незанятые комнаты, прикрытые миражами, это знает каждый ребенок. Это основы маркетинга, ведь людей раздражают пустые площади. Поражал не факт, а масштаб. И детализация графики. Ни одного дефекта.
«Арендная плата, говорите, высокая? Так я вам и поверил. Если тут вообще не бывает людей, то для кого это все? Это ведь все денег стоит. И энергия, и обсчет данных».
Сознание упорно не хотело верить, что перед ним мираж. Что зрение и слух так нагло обманывают. Настолько детализирована была картина, и даже звук, исходивший от поверхности стен, подстраивался под движение фальшивых силуэтов, под их шаги, точно соответствуя расстоянию до них, идеально моделируя эхо. И с движениями их губ произносимые призраками слова совпадали безукоризненно.
Все это нервировало и замедляло продвижение, потому что перегружало органы чувств и отвлекало внимание. За миражами в любом месте могли скрываться реальные враги. Конечно, у наступающих имелся пехотный радар и дроны, но и они не были панацеей.
Если взламывать каждую дверь и проверять каждый зал, то и недели не хватит, чтобы обследовать этот «променад». Поэтому приходилось идти, оставляя за собой потенциальную опасность.
А еще в здании работала реклама. И автоматы с пепси-кокой, кофе, попкорном и батончиками функционировали. Причем они миражами не были.
– Эх, не сохранилось у меня жетонов, – вздохнул Роберто. – А то бы сейчас выпили эспрессо или американо.
– Я могу сломать его, и он сам нальет, – предложил Диего. – Да еще и деньги выложит.
– Ага, сейчас, – остановил его Рихтер. – Чтоб потом твои куски от потолка отскребать? Ничего не касаться и ни во что не стрелять! Если оно не представляет опасности. Антонио, не зевай! Экономь заряд, чтобы хватило для твоего сканера.
Антонио выполнял в их команде функции не только взрывника, но и сапера.
И вдруг все призраки исчезли. Исчезли колоссальные залы. Исчезли рестораны с лангустами и омарами на безукоризненно сервированных столах. Исчезли фальшивые атриумы и хрустальные люстры, подобные которым Макс видел только в театре или опере… где он всего пару раз бывал вне Сети, и то по принуждению. Исчезли участки звездного неба над головой, как в планетарии, и окна, за которыми плескалось Средиземное море Лазурного побережья или Тихий океан, накатывающий на пляжи Полинезии… которые неуловимо отличались от местных.
Они шли по широкому и пустому коридору с голыми стенами и гладким полом. Такому же, как этажом выше. Равномерное освещение давала вся поверхность стен и потолка. И оно менялось. Еще несколько минут назад оно было в желтых тонах почти дневного света, а теперь в нем появились нотки красного.
Через равные интервалы по обеим сторонам тянулись запертые двери. Вернее, двери военспец мог разглядеть, только включив усиленное зрение, – настолько крохотными были зазоры между створкой и стеной. Никаких картин с ветряными мельницами и средневековыми узкими улочками, никаких ренессансных портретов. Только голое полимерное покрытие.
Они были в точке, где пересекались два коридора, в самом геометрическом центре квадрата-этажа.
– Мы прямо над диспетчерской, – сказал Максим. – Здесь есть сервисные люки, ведущие на специальный этаж.
– Ого, – проговорил многословный Роберто.
– Я тут работал, но сроду о таком не знал. – Хотя меня на специальные этажи не допускали. Да блин! Мы даже не знали, чем занимались в соседнем отделе… Я никогда не мог понять, какова рентабельность этого здания. Наш офис был на сорок втором. Кроме нас, на всем этаже никого не было. Еще несколько дочерних фирм находились чуть ниже. И еще ресторан на сороковом этаже, только для своих… но туда ведет отдельный лифт. А что выше…
Рихтер знаком приказал ему замолчать: мол, не трынди. Ему показалось, что он слышит какой-то звук.
Нет, не было звука. Но было чувство вибрации или изменения движения воздуха.
– Засада! К бою! – военспец не кричал, но его все услышали и успели занять круговую оборону. Два десятка торговых автоматов, которые они легко поднимали и швыряли, стали импровизированными укрытиями. Из одного при падении на пол полился какой-то коричневый напиток – то ли пепси-кока, то ли кофе.
Они укрылись за секунду до того, как погас свет, и тут же включили ночное зрение.
Затем по глазам шарахнула ослепляющая вспышка, но герильяс и к этому были готовы – фильтры шлемов берегли их глаза.
От дронов, прикрывавших тыл и фланги, не было никакого предупреждения. Видимо, их уже вывели из строя. Рассчитывать можнотолько на себя.
Рихтер увидел, что в потолке коридора открываются люки и из них появляются турели, такие же, как те, которые вели по ним огонь с крыши. Их было больше десяти. Двенадцать. И, конечно, никакие автоматы с газировкой их выстрелов не задержали бы. Они могли закрыть их сенсорам обзор, только и всего.
В воздухе засвистели снаряды спаренных рейлов. Зазвенело стекло.
Рихтер услышал крики раненых. А еще он понял, что невидимость у них больше не работает в полную силу. Surprise!
«Ложись!» – скомандовал он.
А дальше Макс действовал, как автомат. «Умная разгрузка» сама подала нужную вещь в руку, стоило ему о ней подумать, – гранату-лягушку. Граната метнулась куда нужно, поправив и без того точный бросок.
Несколько человек последовали его примеру и кинули гранаты. Остальные стреляли из «Корректоров», оснащенных подствольниками. Оглушительные взрывы казались игрушечными, шлем берег не только зрение, но и слух.
Турели стреляли, почти не тратя времени на перезарядку между длинными очередями. Несколько человек упали, сбитые с ног, и уже лежащих их накрыло целым роем пуль. Веером разлетались красные брызги – наноброня не могла сдерживатьать несколько попаданий в одну и ту же точку.
Упала и Лаура, но ее, похоже, просто сбило с ног, броня выдержала. Женщина – хотя в броне они все выглядели бесполыми – отползла в сторону, за баррикаду, продолжая стрелять оттуда в ближайшую турель. И, похоже, ей повезло – она поразила сенсор или камеру, потому что пушка начала бить прямо перед собой, больше не целясь.
Один из бойцов, тоже демонстрируя способность действовать по обстоятельствам, выпустил весь магазин из рейлгана в ближайший участок стены. Там была замаскированная дверь, и ее буквально распилило от точных попаданий. Последовавший удар бронированным плечом выбил ее к чертям.
Несколько пушек уже не функционировали. И тут Максим, тянувшийся за второй гранатой, увидел, что в западном конце коридора появились фигуры. Четвероногие металлические и двуногие серые, едва заметные. Дроны и люди. Последние с мимикрией, но без невидимости. Да люди ли они? Может, киборги? Нет, люди. Движения по-человечески не совсем точные.
«А значит, вы боитесь и нервничаете, сволочи».
В одного из них Рихтер попал из своей «рельсы», примерно зная слабые места таких костюмов, и не без удовольствия увидел, что тот упал ничком и остался лежать.
Все повстанцы из «Ягуара», кто остался жив и на ногах, перекатами и перебежками добирались до спасительной двери, не переставая стрелять. Оглядываясь, Рихтер увидел, что на полу за ними остались лежать пять тел. Все это были мексиканцы из столицы, которых он плохо знал. Но что это меняло? Одного из них, который подавал признаки жизни и лежал ближе всех, втащили с помощью зацепа. Он оказался лишь оглушенным. Лаура вкатилась последней, не переставая стрелять. Латиноамериканка жутко ругалась, поминая весь список возможных безнравственностей, но автомат держала крепко. Ее броня была похожа на решето, разве что дыры были не сквозные. Они дали ей возможность уйти в тыл, чтобы костюм смог хоть немного заживить свои «раны».
Теперь они находились в большом зале, похожем на обычный офис открытого типа. Одинаковые клетушки размером два на два метра, перегородки из пластмассы. Никаких столов… Отсюда в коридор вела всего одна дверь, еще две – в другой, смежный блок. Который, судя по схеме, представлял собой такой же зал, откуда целых две двери вели в коридоры.
Секундная передышка. С одной стороны, они в укрытии, но с другой, оно очень походило на ловушку. Положение было хреновое. Их пока не окружили, но им приходилось держать под прицелом все выходы.
Из коридора по ним стреляли через перегородку. Пули дырявили стену из облегченного бетона. Герильяс отвечали стрельбой из «Корректоров» по сложной траектории, чтобы не стоять на линии вражеского огня, но почти все пули уходили в «молоко». Только от выстрелов из гироджета был большой прок, но вскоре Максим истратил все мини-ракеты, кроме двух, сразу выявив главный недостаток этого оружия. Но минимум пятерых он вывел из строя с его помощью в одиночку.
Истратили еще два одноразовых «Таракана». Огнеметы, равные по воздействию фугасному артиллерийскому снаряду, вблизи должны были поражать даже противников в средней, такой же, как у них, броне. Но обе ракеты полыхнули, не долетев до цели. Похоже, их перехватили – у корпов имелась система «Point Defense». Ничего подобного у партизан не было.
Кинули и еще одну «лягушку», которая запрыгала по полу, как галька по воде, заскакала как мячик, постоянно меняя траекторию. Эту не подбили, взорвалась точно в нужное время. Рихтер вспомнил, как Гаврила говорил, что гранаты такие ручные, что их даже жалко. Зная русский язык, он понимал каламбур.
Впрочем, через стену бронебойными пулями из обычных автоматов повстанцы тоже палили, в ответ на любое движение. Силуэты врагов они видели через инфракрасное и электромагнитное зрение. Но и те – или хотя бы некоторые из корпов – могли различать их таким же образом, поэтому паритет сохранялся.
А где-то там были еще и турели. И, судя по всему, враги свои действия координировали очень хорошо. Вскоре вся перегородка напоминала швейцарский сыр. Хорошо, что это не был обычный бетон или железобетон, иначе бы он давно уже раскрошился и выпал кусками. Оставалось сказать спасибо нанотехнологиям в строительстве.
Максим понял, что они крепко влипли. Будь у них окна за спиной, можно было бы попытаться взлететь. Но они находились в глубине здания.
На помощь тех, кого он оставил на верхних этажах, рассчитывать было опрометчиво. Хотя они и выдвинулись на подмогу, Максим знал, что их продвижение остановилось за целый этаж отсюда, где они тоже угодили в засаду. Оказывается, турели имелись повсюду. А еще дроны противника, включая досаждавшую мелочь размером с воробья, использовали вентиляционные шахты, чтобы появляться из неожиданных мест.
Контратака тоже имела бы мало смысла. Рихтер определил, что нападавших… точнее, защитников Башни, было тут не меньше тридцати человек, не считая роботов и турелей. Оставалось держаться и ждать. Вся надежда была на то, что происходило сейчас внизу, на подступах к Тлачи.
«Мы и не были главной атакующей силой. Мы ложная цель. Обманный маневр».
Костюмы защищали их тела, каждый уже получил по паре пуль и осколков, и без них был бы давно мертв. Но и с броней раненых становилось все больше. Даже прижимаясь к полу, используя любое укрытие, они несли потери.
Осколочные и электромагнитные гранаты на какое-то время сдержали наступающих, но их приходилось расходовать экономно. На десятой минуте боя гранат осталось не больше пяти.
– Donnerwetter!
Одна из пуль, разогнанная электромагнитной силой, впилась Рихтеру в плечо. Он почувствовал бешеный удар – похоже, пуля пробила все слои брони, кроме последнего, и даже равномерно распределенная между волокнами наноброни, ее энергия была чудовищной. Рука на время отнялась, пока не подействовало спешно введенное обезболивающее. Только через пару минут он понял, что может снова стрелять, хотя точность упала наверняка.
Еще двое из мексиканских камрадов погибли. Их просто нашинковало осколками разорвавшейся между ними гранаты. Да, у корпов тоже такие имелись, и они умели ими пользоваться.
Дело было плохо. Но страха не было. Только решимость.
В этот момент до слуха Максима долетели звуки стрельбы в коридоре. Интенсивная стрельба. Совсем не с того направления, с которого враги вели огонь по ним. И крики тоже были – крики боли и, как ему показалось, страха.
«Кто это? Наших тут еще быть не может. Они бы не добрались так быстро. А из других подразделений – тем более».
И тут ему показалось, будто одна часть врагов стреляет в другую.
«Мы перехватили их. Эти турели на время наши. У вас есть пара минут! – неведомо откуда пришел голос ему в черепную коробку. – Добейте их, пока они заняты! Да здравствует революция!»
Виссер? Спасибо тебе, парень.
– Вперед, в атаку! – скомандовал Рихтер вслух.
– И да поможет нам Бог, – услышал он шепот рядом. Это был Падре. И раскольник тоже времени не терял, а стрелял из своего «Корректора». Движения его были быстры и точны. Где только так научился?
Метнули еще три «умных гранаты» в коридор. Две из них не долетели до цели, были подбиты и не взорвались, но последняя исполнила особенно удачный кульбит и разлетелась в вихре осколков прямо посреди постоянно перемещающихся врагов.
Следом за ней истратили последнего «Таракана». Похоже, в этот раз попадание было особенно удачным – от него что-то сдетонировало, и один за другим цепочка взрывов сотрясла этаж. Тут и там взрывная волна срывала со стен и потолка покрытие, обнажая серую основу. Материал, который не горел и обладал невероятной прочностью гранита или базальта. Поэтому бояться за прочность конструкций не стоило.
А следом все оставшиеся на ногах бойцы «Ягуара» ринулись в бой. В них кто-то стрелял, пули попадали, но отскакивали или вязли в самой толстой броне передней полусферы. Наноброня была не совсем одинаковой толщины с разных сторон.
Первый ряд врагов состоял из многоногих роботов, но почти все они уже представляли собой дымящиеся обломки или застывшие на полу каркасы с оторванными конечностями.
Промчавшись через открытое место, бойцы оказались у этого завала из металла и пластика и укрылись за ним, как за баррикадой. Те, у кого хоть что-то оставалось от покрова невидимости, включили ее снова, хоть полтуловища сделав невидимым. Получилось сюрреалистично.
А где-то там, во втором ряду были и живые враги. Мимикрирующие, но заметные в инфракрасном спектре. И вот до них надо было добраться, пока они лежали, а по ним стреляли те самые турели, которые недавно заставили отступить самих повстанцев. Стреляли, не давая гадам подняться, мешали целиться.
Бойцы были рады, когда добрались до мяса с кровью. Рихтер выдвинулся вперед как можно дальше, используя любые прикрытия. Страх смерти отсутствовал, даже плечо перестало болеть остаточной ноющей болью.
Броня у врагов тоже была, но не такая крепкая. Потому что на глазах Максима огонь турелей снес сразу двоих из них, буквально прорезав насквозь.
Серые, безликие, укутанные маскировкой, подвижные, но смертные. Очень даже смертные для бронебойных пуль и выстрелов тяжелой «рельсы»! И они были действительно заняты. По ним стреляли оставшиеся две турели (остальные они, похоже, вывели из строя огнем). Защитников Башни косили как траву и расстреливали в упор, а они вертелись на месте и не могли найти укрытия.
Оставшиеся роботы-пауки, которых оставалось еще с десяток, просто стояли и никак не вмешивались в бой. Либо их ослепил электромагнитный импульс, либо… взломщики подключились уже не только к стационарным системам охраны.
– Вот зараза! – Рихтер бросил пустой рейлган и, подобрав автомат упавшего бойца, начал стрелять короткими очередями по три патрона.
Остальные, коренные латиноамериканцы, выражались покрепче. Где-то за его спиной Санчес мешал испанский мат с недавно усвоенным русским:
– П…ц вам, mariconos!
И тут Максима накрыл странный эффект субъективного замедления времени. Все обратилось из мельтешения вспышек в четкую, почти статичную картину. На мгновение ему даже показалось, что он может видеть поле боя, как карту. Хотя такую опцию в тактической системе он сам деактивировал. Но за ту субъективную секунду, что Максим смотрел «карту», бойцы, бежавшие рядом с ним, и он сам не сдвинулись даже на шаг. Казалось, напрягись посильнее – и сможешь видеть, как летят пули и электромагнитные снаряды. Но нет. Это уже было за пределами возможностей органов чувств и рефлексов.
Зато он видел все вокруг одновременно. Как хам и буян Анхель получил пулю в голову, но продолжал стрелять, пока вторая пуля не прилетела в то же самое место шлема…
Санчес упал пятью секундами позже. Вырвался вперед, даже не думая об укрытии, Рихтер не мог его остановить. Тот явно понадеялся на броню, а может, на ангела-хранителя. Броня сдержала множество попаданий, пока одно не стало для него роковым.
Но пока Санчес был жив, он успел навести шороху, выбив из строя минимум троих солдат противника. Смерти чернокожий не искал, но явно не боялся. Чувство легкомысленного выходца из Суринама к девушке из Европы Рихтер не стал бы переоценивать, но он видел, что после ее гибели у лесного негра отключился инстинкт самосохранения. При виде врагов из плоти он и вовсе впал в буйную ярость. А такие долго не живут.
Пули попадали и в остальных. Вся их броня покрылась сетью вмятин, сколов, неглубоких дырок. Иногда текла кровь. По одному разу был ранен почти каждый.
Но зато всего через пятнадцать секунд последний из серых охранников в коридоре был мертв, и только трое сбежали за поворот. Но и они не проживут дольше минуты, так как преследователи и беглецы сразу поменялись местами.
Бойцы не уложились в заявленное время. Но автопушки все равно не включились. Партизаны добили эти устройства, помня, что перехват контроля – временный. Добили, не обманувшись их видимой безобидностью. Дронам-паукам тоже устроили пулеметный геноцид, хотя те стояли в сторонке скромно, как девицы на выданье, и даже не пытались напасть. Тратить гранаты, которые они нашли у убитых врагов, не было смысла. Рихтер почувствовал даже какую-то жалость к избиваемым роботам-«пацифистам», которых добили просто прикладами и выстрелами акустического ружья Рауля – оно потребляло только энергию и не нуждалось в расходных боеприпасах.
Но заниматься дронами не было времени, перепрограммировать их они бы не сумели, а оставлять в тылу было глупо и опрометчиво.
Максим еще надеялся, что Санчес будет жив к моменту окончания стрельбы, потому что при повреждении костюма показатели жизнедеятельности могут давать сбой. Напрасно… Ранение в области сердца, даже встроенные медицинские системы не смогли бы продлить его жизнь. К тому же никакой «скорой» и хирургии поблизости не было. Военспец вспомнил шутку Санчеса про зомби. Дошутился, бедолага.
Коридор теперь выглядел как фабрика по производству фермерского мяса в Исламабаде, которую они с бойцами Корпуса как-то инспектировали на предмет запрещенных наркотиков. На полу виднелись не только лужи крови, но и отстреленные человеческие конечности и выпавшие внутренности. И все это вперемешку с обломками роботов.
К этому моменту Рихтер знал, что из тех, кто был с ним, в живых осталось только двенадцать, включая его самого. Из них трое – с ранениями средней тяжести. Легкие они даже не считали. По небольшому ранению получил каждый.
Но вскоре к ним присоединились восемь человек, которых вел с собой Могильщик, и два оставшихся «повстанческих» дрона.
Они догнали троих беглецов и убили, просто окружив, расстреляли как собак из АВМ, не тратя ценные гранаты и патроны для «Корректоров».
А после вскрыли люки на нижний этаж (спасибо перебежчику!) и принесли ад и туда. Они появились как дьяволы из служебных ходов, и после двухминутного боя этаж был зачищен от находившихся там десятерых легковооруженных корпов. Несколько автоматических пушек, встреченных герильяс по дороге, по ним тоже не стреляли, зато пытались стрелять по корпам, чем жутко их отвлекали. Но и эти устройства, проходя мимо, партизаны вывели из строя.
– Лучше пусть мне потом пришлют счет за ремонт, – бросил Рихтер, добивая очередную пушку.
Дверь в диспетчерскую была взломана, сама она взята штурмом, а из находившихся в ней четверых небронированных охранников (которые явно не ждали их так скоро!) в пылу схватки двое были захвачены живыми. Их связали стяжками для проводов и приковали найденными тут же стальными наручниками к ножкам столов, намертво прикрепленных к полу.
Здесь партизаны сделали передышку. Всех тяжелораненых оставили в диспетчерской, оказав первую помощь. Это были, как раньше говорилось: «трехсотые». «Двухсотых» с верхнего этажа перенесли сюда же, на сто сорок пятый. И еще не надо было забывать про оставленную далеко наверху Ингрид, но это уже позже…
Заряда батарей оставалось мало. Они нашли зарядный порт, но он оказался не просто деактивирован, а расплавлен. Но невидимости почти ни у кого не осталось, потому что пули, осколки и картечь просто разорвали «умную ткань», оставив от нее жалкие клочки. Вряд ли был смысл делать невидимой одну руку или ногу.
Истратили половину обезболивающих и третью часть «клея» для заплаток из смарт-аптечек, которые удобно подключались к броне. Обычные аптечки первой помощи у них тоже были, но сравниться с «умными», конечно, не могли – ведь чтобы пользоваться ими, надо было снимать броню. Впрочем, с тяжелораненых доспехи, разумеется, сняли.
Только теперь, когда все успокоилось, Рихтер понял, что ему больше не кажется, что все вокруг ходят как черепахи. Странный эффект прошел. Адреналин? Норадреналин в крови… или как там его… распался? Что бы это ни было, оно пришлось кстати.
Постепенно вернулся трезвый рассудок. Военспец теперь не знал, радоваться ему или рвать на голове волосы. Положил почти половину людей, которых ему дали. Некоторые из них были его друзьями, пусть и недавними, а не просто строчками в штатном расписании.
«Представь, что ты робот, и иди вперед».
Сейчас не время для интеллигентских мерехлюндий. Максим присел за стол. За панорамным окном в стене (заставлявшем забыть, что они находятся в сердцевине здания!) виднелись широкая авенида и эстакада, ведущая от нее к подножью Башни.
Внизу на головокружительном расстоянии чернела земля. Дорожное покрытие в даун-тауне было серым, но почва на газонах стала именно черной. Обугленной и спекшейся.
А еще там шел дождь. И под его струями, на фоне то и дело прорезаемого молниями горизонта, шел яростный бой. Штурм повстанцами укрепрайона в этой части района Куаутемок вступил в завершающую стадию. Все кругом горело и взрывалось. Бой шел уже всего в половине километра от Башни, и корпы удерживали от силы четыре здания, вплотную примыкавшие к пирамиде. Стрельба то затихала, то разгоралась с новой силой. Иногда танковые снаряды попадали и в саму Башню, здание гудело, вниз сыпались обломки, но нанести серьезный урон огромной Тлачи они не могли, а здесь, в сердцевине, канонады даже не было бы слышно, если бы Макс не включил звук. Впрочем, он тут же его выключил, но изображение оставил. Повсюду вспыхивали огоньки, большие и маленькие. Страшно было представить, сколько там, снаружи, людей погибло и погибало сейчас. Но все равно повстанцы продвигались вперед.

Мы, наступая на нашу, на Главную,
Разве потом не катилися вспять?
Но, отступая пред силой неравною,
Мы наступали. Опять и опять.

Рихтер вспомнил этот стих Демьяна Бедного, нравившийся его бабушке.
«Ну и что, что мы проиграли в двадцатом веке, – подумал военспец. – В этот раз обязательно получится. Построим крепче. Да не Берлинскую стену, как клевещут лжецы! Стены мы, наоборот, сравняем с землей, как тюрьмы. И построим общечеловеческий дом, где место найдется всем – и заморышу с торчащими ребрами из джунглей, и реднеку из американской глубинки, и арабскому феллаху… А вот публике, летающей по глобусу на собственных джетах, придется поделиться награбленным и согласиться на серьезное ограничение свободы эксплуатировать… Если она хочет жить дальше. А после переходного периода такой прослойки не должно остаться вовсе».
Хотя всерьез думать о будущем мире было еще очень рано.
Рихтер развернул «окно» шире. И увидел идущие к земле на огромной скорости кометы. Кто-то из мексиканцев закричал, будто увидев призрака. Вскрикнул и перекрестился даже невозмутимый Рауль.
Это было феерическое зрелище. Тут и там огненные росчерки резали небо на куски. Это было похоже на прохождение метеорного потока Персеид, только гораздо ярче. В первую секунду Макс подумал, что начался новый обстрел из космоса. Но нет, не стали бы корпы или их друзья из-за границы долбить свой собственный оплот. А у повстанцев такого оружия не было.
К тому же огненные стрелы были направлены в разные стороны, без всякого порядка, хаотически. И шальная мысль пришла в голову. А что если…
«Не волнуйтесь, это сгорают обломки спутников», – услышал он опять в голове. И все услышали.
– Ole! Ole! – закричали они. «Ура!».
– Так им, козлам! За всех наших! – крикнул Диего, но Максим приказал всем замолчать. Они мешали ему говорить с Голосом.
– Ян, ты серьезно? Кто их сбил и как?
Но техник ничего не ответил. Видимо, со связью опять что-то случилось.
Рихтер посмотрел снова. Этим зрелищем можно было наслаждаться вечно. Пасмурным утром на небе расцветали огненные цветы. Ночью бы это смотрелось еще ярче, но все равно картина радовала. Ведь он знал, что за каждым из аппаратов стояла гибель тысячи людей. Даже если среди них затесались мирные аппараты, коммуникационные или научные… случайные потери есть всегда, главное, что совершилась месть, и чертовы «Дамоклы» стали всего лишь сгорающими в атмосфере кусками металла, которые, скорее всего, не долетят до земли!
Да, еще много их кружилось вокруг планеты. Но в пространство над Мексикой, Южной Америкой и на тысячу километров в любую сторону от границ они вряд ли еще сунутся.
Как и вражеская авиация. Раз уж спутники так легко сбиваются, то летательным аппаратам и вовсе нечего ловить. Конечно, могут случиться всякие накладки… но за них, как и за тех, кого эти обломки могут поранить на земле… будут нести ответственность, как это ни жутко звучит, только враги, подумал военспец.
«И это будет неизбежной платой за избавление от угрозы с воздуха и из космоса. Мы их к себе не звали».
Да, от той части этих кусков, которая осталась на орбите (а это большая часть), еще долго будут проблемы для космонавтики, но пока надо думать не об этом, а о том, что дамоклов меч, который висел над ними, исчез. И не все ли равно, как им удалось с ним справиться и превратить его в прах, который сейчас пылал в небе над мегаполисом и штатом Мехико?
– Вам не показалось, что они какие-то заторможенные? – озвучил мысль, вертевшуюся у него в голове с самого момента боестолкновения, Максим.
– Роботы? – переспросил Диего. – Или пушки?
– Люди. Корпы.
– Да, точняк как зомби. Как тормозные големы, – ответил парень. – Мазали, как штурмовики в «Звездных войнах». Будто получили штраф к скорости и меткости.
Големы… Странно, что он вообще знал это слово из древнееврейского, обозначавшее искусственно созданного человека. Разве что любил фэнтезимиры. И, похоже, принадлежал к фэндому древнего творения Джорджа Лукаса. А ведь изображал из себя тупого гопника.
А охранники и правда стреляли очень плохо. Видимо, совсем обленились тут и разжирели. Подготовка ни к черту, одно слово – штатские крысы.
Но через секунду Рихтер забыл об этом. Трехмерная карта возникла перед его глазами, на этот раз никакой иллюзии – он подключился к терминалу диспетчерской. Военспец лихорадочно думал. Связи с командованием нет. А значит, надо делать то, что ему было приказано. Помогать штурмующим.
– Ян! Свяжи меня с командиром, – произнес он так, чтобы слышали все.
Реакции не последовало.
– Твою мать, Виссер, хватит уже гребаного маскарада! Свяжи меня с дядюшкой Юлиусом, или я за себя не отвечаю.
Мог бы и не изображать ярость, которая на самом деле никогда не мешала ему мыслить трезво. Ответом была только тишина. Прошло две минуты, пять и десять, но ни слова с той стороны они так и не услышали.
Может, лучше оставаться здесь и ждать новых распоряжений? Но внизу идет бой. Он видел это на экранах «мониторов», которые сам же и развернул по всей комнате (до этого они был свернуты – четверка корпов, видимо, получала картинку прямо в глаза).
Там творилось непонятно что. Во всей наземной части Башни было тихо, как в могиле, и ни одного очага активности. А вот на подземных уровнях, судя по звуковым сенсорам, стреляли. При этом три четверти камер слежения там просто не работали, и именно они отвечали за те зоны, где что-то происходило.
«Заманивают? Возможно. Это уже даже не риск, а безумие. Но что такое моя жизнь по сравнению с успехом задания? Что такое наши жизни рядом с судьбой великой революции и будущим, мать его растуды, человечества?»
Рихтер посмотрел на своих бойцов, на остатки своего отряда.
– Только добровольцы пойдут со мной, мучачос и камрады. Остальные останутся здесь.
Желающих не пойти не оказалось. Все сделали шаг вперед, как в советском кино про войну… с немцами. Вот так причуда судьбы. Может, они тоже видели такие фильмы? Вряд ли.
Пришлось самому назначить двоих, которые останутся на диспетчерском пункте.
Если бы ему полгода назад сказали, что он будет рассуждать как религиозный фанатик-смертник, Максим бы посмеялся. Но аппетит приходит во время еды, и международными террористами становятся не сразу, как и теми, кто готовится умереть за неясное туманное Завтра.
Отставить сомнения! Надо выполнять последний из полученных приказов. А именно – содействовать штурму. Рихтер отключился от системы, чтобы его не смогли отследить.
– Идем! Главный вход еще не взят! Никто не прошел через него. В холле одни мертвецы. А внизу в подвале идет бой. И там находится дата-центр. Если его уничтожат, всё пойдет псу под хвост. Без него эта башня – только груда камней. Поможем нашим парням.
– Поможем!
– Да!
– Конечно, поможем, hermano!
То есть «брат». Все они тут были как братья, хоть и по оружию. «Дети разных народов», как в песне.
Он видел, что все настроены решительно, но так, как у него, глаза у них не горят. Нет, они не трусили, но не отказались бы остаться здесь и гарантированно сохранить жизнь. Но все же выступили. И вперед их толкала не мачистская бравада и не жажда крови, а, как ему хотелось думать, осознание своего исторического долга – мол, кто, если не мы?
«Большинство дверей заблокированы, потому что они успели ввести высший уровень тревоги, который я не могу отменить. Но я покажу вам короткую дорогу. Идите за моими знаками, hermanos!».
Что им еще оставалось, кроме как идти за Белым Кроликом? Ибо так было всегда. Кто-то рождается для тепла домашнего очага. А кто-то – чтобы идти в огонь, укротить его и принести частицу этого пламени людям, как Прометей.
«Херня всякая опять лезет в голову, – снова включился внутренний циник. – Видимо, все-таки нас чем-то укололи. И как бы потом не заболела печень, как у того же Прометея, выводя эту дрянь из организма».

И они пошли, собрав предварительно все патроны, смарт-аптечки, гранаты, – взяли даже несколько рейлганов из небольшого здешнего арсенала, которые были лучше, чем их собственные. Шлемы не снимали и снова включили кислород, как во время полета. Рихтер понимал, что если их заметили, то могут попытаться и отравить, закачав что-нибудь токсичное в систему вентиляции.
Прежде всего, надо было спуститься на сто тридцатый этаж. Подсказки от системщика еще не раз их выручали.
«Осторожно! Слева!» – почувствовал он всего через пять минут тот же голос. Услышали его и остальные бойцы.
Мгновение спустя они увидели, что в потолке коридора открыт вентиляционный люк. Из дыры на них вылетели два дрона, явно агрессивные, а не сонные, но бойцы, уже готовые, сразу покрошили их в капусту.
Дроны им встречались разные. Были и те, которые могли атаковать с оружием ближнего боя. Резчики. Из одного зала на них высыпала целая стайка таких – маленьких и юрких «собачек». Остановила их только электромагнитная граната, и предупреждение пришло очень вовремя.
Один двуногий гусеничный робот оказался высотой в два человеческих роста. Он стоял, как огромный рыцарский доспех у входа в закрытый выставочный зал, и, если бы не подсказка, бойцы приняли бы его за декоративную статую или макет. Нет, он был не боевым киборгом, а каким-то демонстрационным прототипом. Но это не помешало ему резво покатиться в их сторону, вытянув свои манипуляторы. Пришлось его изрешетить.
Партизаны расстреливали дронов издалека, потому что узнавали о них заранее. А те даже не пытались проявить какую-то смекалку и инициативу. Только защищали себя и патрулировали определенный сектор пространства. Но не выходили за него даже на метр и не пытались их окружить.
На следующем повороте голос заговорил снова:
«Ни шагу дальше! Коридор заминирован!».
Неужели это все-таки Ян? Голос был совершенно неузнаваемый. Но если это он, вот это оперативность и реакция! Медаль заслужил.
– Антонио, сюда! Тащи саперное снаряжение. Похоже, лазерные лучи.
Вскоре они справились с ловушкой.
– Вся система старье, – сказал сапер, закончив работу. – Противопехотные мины направленного взрыва. Довольно старая модель, но эффективная.
– Нас разнесло бы не хуже, чем новыми.
Все двери, ведущие на лестничные колодцы, оказались заблокированы. Многие из них – механически. Никакими хакерскими трюками их не вскрыть.
«Обычными лифтами не пользуйтесь».
Это и так было понятно. Каждая из кабин – потенциальная ловушка.
«Поверните направо и идите, не сворачивая. Там будет пожарный лифт».
– Ну, спасибо тебе, дружище, – пробормотал Максим. – Ты предлагаешь нам спускаться на нем?
Но голос не ответил, будто оставляя решение на его усмотрение.
Они шли минут десять. Были и другие подсказки, без которых им пришлось бы трудно, а кого-то, возможно, уже не было бы в живых. В здании им больше не встретилось ни одного человека, но оно все еще продолжало быть опасным. Все турели были отключены, но часть дронов еще сохраняла агрессивность. И ядовитый газ, судя по анализатору, нервнопаралитический, был выпущен против партизан в узком коридоре, хотя и не нанес им никакого вреда.
Наконец, в одном из технических коридоров в юго-восточной части этажа, где не было света, они оказались перед узкой металлической дверью.
«Restricted area. Fire elevator», – значилось на ней.
Дверь не открылась при приближении Макса, который шел первым, сразу за дронами-скаутами. Но выступивший вперед Антонио легко прорезал в ней отверстие резаком.
И тут же был отброшен выстрелами в упор. Похоже, стреляли несколько человек, и, судя по шипению воздуха, не из огнестрела.
Партизаны бросились на пол, стреляя в открывшийся их взгляду коридор. Они, в общем-то, были мысленно готовы к этому.
Антонио тут же откатился в сторону. Бывший водопроводчик был живее всех живых, его спасла отменная реакция, из-за которой он получил лишь половину предназначенных снарядов, и все в разные места. А вот Роберто реакция подвела. Бывший менеджер не лёг пластом, а лишь припал на одно колено, выпустив целый магазин в отверстие в двери. Оттуда выстрелили всего несколько раз, но грамотно. Видимо, знакомые с устройством наноброни, они сконцентрировали огонь на одной точке. И стреляли в голову. Все это заняло доли секунды, и Рихтер не успел приказать Роберто рухнуть.
Поэтому тот упал с дырой напротив переносицы, с тяжелым стуком.
– Сукины дети! Б…ские отродья! – Лаура метнула в корпов гранату раньше, чем успели среагировать другие. «Умная граната» – по сути, миниатюрный прыгучий дрон – выбрала наиболее удачное место для детонации и взорвалась под потолком в узком коридоре за дверью, так что в радиус разлета ее осколков никто из своих не попал.
Дым еще не рассеялся, но, не говоря ни слова, Рихтер протиснулся в дыру и увидел, что из трех находившихся там корпов с рейлганами двое еще живы. Они были в средней броне, не дающей мимикрии, но, видимо, хорошо выдерживающей температуру и давление. Теперь та была иссечена и закопчена, в нескольких местах из нее сочилась кровь и что-то вроде гидравлической жидкости. Лиц было не разглядеть из-за шлемов. Они слегка шевелились. Третьему просто оторвало голову и пробило грудную пластину брони – видимо, граната взорвалась совсем рядом. Стены коридора были изуродованы осколками.
Максим потряс головой. В ушах у него звенело. Без шлема давно бы разорвало барабанные перепонки. Он посторонился, пропуская в «аппендикс» своих бойцов.
Позади них мертвый Роберто, которому теперь точно не придется платить кредиты и ипотеку, лежал поперек прохода, раскинув руки, будто хотел показать, что в них ничего нет.
– Он умер свободным, – произнес Рауль.
– Как партизан с позывным Менеджер, – добавил Диего.
– Мы помолимся за него… позже, – это был голос Падре. Пока он ограничился парой фраз на латыни.
– Оставим его здесь, – это снова индеец. – А сейчас надо отомстить.
Он смотрел на Максима выжидательно.
Рихтер заставил смарт-аптечку поставить себе еще укол, хоть та и возражала. Его мутило.
– Командир, давай я, – услышал Максим как сквозь вату голос Рауля, когда способность слышать вернулась к нему. – Мы не можем их оставить.
– Нет, я могу! – настойчиво потребовал Диего, направляя автомат.
Только теперь до него дошло, о чем они твердят.
– Подеритесь еще, – сказал Рихтер, взял из «умной кобуры» рельсовый пистолет и застрелил обоих лежащих корпов.
Те вряд ли успели что-то понять – умерли, не приходя в сознание. Он стрелял в головы.
Это ложилось еще одним грязным пятном на его душу. Но никакие штуки с гуманными наручниками не годились. Нельзя было оставлять их в тылу, и точка. Герильяс – не парамедики, и вполне могли ошибиться в оценке состояния пленных, к тому же их сначала надо было освобождать от брони. Глубоких ран не было заметно, а значит, они могли и очнуться, следовательно, пришлось бы оставлять рядом кого-то, а их и так мало. Он решил проблему радикально.
К тому же они убили Роберто и собирались убить их всех. Ценности для допроса эти боевики, скорее всего, не представляли, даже если бы их пулевые и осколочные раны позволили им дожить до квалифицированной помощи.
– Вперед, – сказал Рихтер.
В конце коридорчика была дверь. Она бесшумно открылась сама при их приближении, отъехала в сторону. Там должна была быть кабина… которой не оказалось. Черная пустота, а внизу гулкая бездна. Которая – если смотреть в нее долго – посмотрит в тебя. Но им это было не впервой.